— Вижу, Вождь. И это заботит меня еще более.
— Не тревожься. — Глаза загораются при повороте головы, ловят огонь. — Время тревог еще не пришло. Я… много думал в твое отсутствие. Над всем, что происходило, происходит и должно было произойти. И кто знает… может, еще произойдет.
— Не понимаю тебя, Вождь. — Я снова подношу к губам чашу и с трудом делаю глоток.
Он смеется, слегка щурясь, смехом существа не счастливого, а скорее одержимого. Хохот страшный, осыпающийся, низкий, как близящиеся грозы сезона Дождей.
— О мой друг. Мой друг… как ты молод, как много не видишь. Впрочем, никто не видит. Не видел. И пока не видел, все шло, как нужно.
Так же быстро, как вспыхнуло, веселье гаснет, сменяется знакомой тоскливой яростью. Мэчитехьо сжимает кулак, склоняет голову, невидяще глядит в точку на столе. Губы беззвучно шевелятся, ноздри по-звериному трепещут.
— Вождь, — окликаю с дрожью. — Тебе дурно?
Вопрос замирает в воздухе на целых несколько мгновений чужого безумия, которое я вынужден наблюдать.
— Я говорил с духами, — наконец шепчет Злое Сердце, вскидываясь, глядя теперь исподлобья. — Говорил и молился, мне было что вымаливать. И они сказали: вскоре все либо наладится, либо навеки кончится. Либо одно… либо другое. Что бы ты предпочел, Белая Сойка?
— Я?.. — недоуменно ищу в словах подсказку или подвох. — Я не знаю, о чем ты говорил с ними и говоришь со мной. О будущем народа? Или о… себе?
Он подается ближе. Убеждаюсь: лицо увядшее, выглядит изнуреннее, чем когда-либо. И все же каждое движение по-прежнему дышит силой. Опасной силой, которую не стоит злить.
— Ты очень умен, Белая Сойка. — Мэчитехьо улыбается почти восхищенно; глубокие морщины прорубают углы рта. — Умен и храбр, раз дерзнул предположить, что я пекусь
Он осекается, качает головой. Доливает нам обоим вина, но, как и я, не прикасается к пище. Я молча жду, зная: он закончит. Закончит, раз начал.
— Мое сердце хочет мира, Белая Сойка, слышишь? — Он больше не улыбается. — Покоя. И каким будет покой, счастливым или смертным… в черной пелене, где я пребываю, это уже почти не имеет значения. Ты понимаешь? — Но ответа он не ждет. — Нет. Если бы ты мог.
Мы замолкаем, оба смотрим на огонь. Мне вдруг видится там существо — чья-то давняя жертва, была ли она, или беседа просто разбередила мое воображение? Но вот тонкий женский силуэт тянет руку, становится четче; чудится, будто я узнаю его. Движение рядом отвлекает меня: Вождь опять склоняет голову, болезненно закрывает глаза трясущейся ладонью.
— Нет… нет. Белая Сойка, приглуши пламя. Оно меня слепит.
Он всегда любил, чтобы разом пылали десятки поленьев, чтобы огонь плясал повыше и был ярким, как уличные костры. Но сейчас я рад подчиниться: есть что-то нехорошее в сегодняшнем пламени. Я выливаю на головни целый кувшин воды. Рыжие языки притухают.
— Благодарю тебя. — Мэчитехьо выпрямляется. — Благодарю и… благодарю духов за твое существование. — Рука тянется ко мне, судорожно сжимает плечо. Острый взгляд впивается, продирает и то ли допытывает, то ли кричит о помощи. — Белая Сойка, ты мой третий сын. И неважно, от чьего ты семени. Как я рад, что обрел тебя.
Пальцы крепче тисков, глаза жарче полузадушенного пламени. Но Вождь дрожит и на мгновение кажется почти стариком, прежде чем обрести прежний облик — воина в расцвете, страшного и величественного. Я знаю: рука, вырывающая сердца, легко сломает мне ключицу, но не боюсь. Что бы я ни слышал и ни видел, я никогда по-настоящему не боялся Вождя. Не боялся, но верил ему, как верили избравшие его духи. Не это ли он ощущал, доверяя мне в ответ?
— Третий сын… — сдавленно повторяет он, и я решаюсь спросить:
— Где же… первые два?
У Мэчитехьо нет жен, нет детей. Он не сближается ни с кем даже для недолгих утех, во всяком случае, никто не слышал об этом, и, вероятно, это правда. Шаману лучше с пустым сердцем, силы он должен отдавать
—
Он выпускает меня. Глаза застывают, и я не могу двинуться, завороженный догорающей там скорбью.
