Рыцарь умер дважды полностью

По спине — как в тот вечер — бежит холод, добирается даже до вгрызшейся пули. Вождь безумен, ровно настолько, чтобы я не смел спорить, и настолько, чтобы все-таки посмотрел на Саркофаг. В комнате не пахнет тлением. Точно в каменной могиле никого нет или…

— Виктор Франкенштейн. — Слова впиваются в рассудок вместе с притупленной болью. Вождь ищет пулю: пока проверяет положение пальцем, погрузив его в рану. — Так зовут человека, чью историю рассказала одна из тех шаманов. Он бросил вызов мирозданию и создал чудовище, оживив мертвую плоть. Глупец. — Вождь зло усмехается. — Пустая дерзость. Он не искал пути, к падшему другу ли, к брату, к любимой, а всего-то тешил гордыню и любопытство, так свойственные бледнолицым. Стоит ли удивляться, что душа его монстра была калечной, не похожей на порождения Лиса и Койота? Что создание взбунтовалось против создателя и отомстило, лишив его всех, кого он любил? Я нашел пулю, терпи.

Вождь отстраняется, стирает кровь с пальцев, берет щипцы. Невольно я зажмуриваюсь, стоит им раздвинуть края широкой, намного больше металлического шарика, рваной раны.

— Никто, кроме богов, не может создать живое. — Режущее вторжение металла в поврежденную плоть заставляет стиснуть зубы. — И даровать душу. Но я гадаю… — Тон меняется, прежние нити безумия вплетаются в размеренную речь, — что помешало бледнолицему использовать открытую им силу, чтобы вернуть хотя бы нареченную? Он даже не пытался, Белая Сойка. А ведь едва ли боги противились бы его желанию исправить содеянное. — Второй рукой Вождь крепко хватает мое здоровое плечо, потому что только что я неосознанно дернулся. — Боги дают нам исправлять ошибки, именно поэтому они над нами, а не наоборот. А будь он счастлив и спокоен, рука об руку со своей женщиной… не проще ли ему было бы бороться со страшным творением? Сойтись в поединке, как подобает мужчине. Очиститься. И все вернуть на круги своя. Но книга закончилась иначе.

Он нависает надо мной, но глядит сквозь. В ране острый холод, теперь еще и скрежет. Звери сошлись. Металл грызет металл, отрывая от мяса. Горло скручивает тошнотой.

— Как она… закончилась? — Шепот едва удается. Только бы отвлечься от щипцов.

— Бледнолицый умер. Ничего не исправил. Но я не таков.

Плоть будто дерет зверь, и я срываюсь на вопль. Боль приходит в движение, расползается, крепнет, но вдруг истаивает с сухим стуком. На стол только что упал окровавленный, склизкий кусочек расплющившегося металла, — ядовитое семя, принесшее столько страданий. Едва глянув, я запрокидываю голову, дышу глубже, силясь сдержать рвоту и невольные слезы.

— Молодец. — Слышу одобрительное хмыканье. — Но примера молодым воинам бы не получилось. Мои уши ощутили твой вой. Зато осталась малость…

Он склоняется к моей ране низко, почти как родитель, целующий увечье отпрыска. Снова утомленно зажмурившись, я чувствую, а не слышу, как шевелятся губы, чувствую, а не вижу желтый дым, пахнущий грозой. Именно сейчас Вождь использует дар, выделяющий его в племени. Он искусный целитель, но ворожба бесполезна в обеззараживании и не извлекает пулю ловчее умелых пальцев, — зато ускоряет заживление того, что уже не может воспалиться и загнить. У Мэчитехьо много знаний и предметов с Той Стороны. Я и раньше догадывался, где он их взял, но, как и с книгами, лишь недавно догадки превратились в ответы. Щипцы старые; говорят, Вождь пользовался ими и в лесу, потому что уже тогда был не совсем тем, за кого себя выдавал. А вот многое другое появилось в Форте позже. Когда Жанна стала вести переговоры.

По-прежнему трудно дышать, и я по-прежнему не готов смотреть на Мэчитехьо. А мой крик был не просто криком боли, но еще ответом на последние слова, тем более жуткие, учитывая, что я узрел недавно и что высится у стены. Бледнолицый с непроизносимым именем, по мнению Вождя, бросил вызов мирозданию и навлек кару. Что тогда творит он сам? Но я не стану взывать к Его рассудку, в какую бы тьму Он ни погружался. Я не пойду против Него. Я пойду рядом.

— Мне лучше, Вождь, благодарю тебя. — Открыв глаза, вижу на руке только слабый след. Рану заживили полностью, в отличие от ран многих в больничной башне: тем воинам предстоит еще подождать, пока дело довершат целебные повязки. — Теперь, если я помню верно, ты хотел о чем-то поговорить. Едва ли о книге.

Он, перестав потирать взмокший лоб, плавно выпрямляется. Идет к очагу, окунает щипцы в сосуд с остатками кипятка, аккуратно обмывает. Вернувшись, обтирает тканью, оборачивает другим ее куском и уносит вместе со ступкой, связкой кореньев и большим ножом. Я остаюсь один.