— Последнее, — заключил Арман. — Все вы знаете рыцаря Анри де Монтобана. Довожу до вашего сведения, что он мой лейтенант. Это чтобы вы не удивлялись, что он удалится вместе со мной и не примет участия в обсуждении.
Арман и Анри прошли в маленькую тесную каюту. Арман сразу же молча лёг в койку и закрыл глаза. Его лицо, казалось, окаменело, оставаясь, впрочем, совершенно спокойным. Сейчас он более всего походил на надгробие тамплиера. Но Анри и не думал оберегать его покой. Выдержав для приличия паузу, новоиспечённый лейтенант командора секретной службы безжалостно спросил своего начальника:
— Мессир, вы обиделись на братьев за то, что они не торопятся признать ваше руководство?
— Не говори глупостей, Анри, — раздражённо буркнул командор. — Я бы на их месте послал подальше любого, кто обратился бы ко мне с таким заявлением, да ещё с требованием беспрекословного подчинения в обход всех официальных орденских структур. Что ни говори, а от моих требований откровенно разило заурядным властолюбием. Так что братья по своей спокойной рассудительности превзошли мои самые лучшие ожидания, а уж старика Жана мне просто Бог послал.
— И всё–таки, мессир, вы явно расстроились.
— Очень уж поганую роль пришлось играть, да и непривычно к тому же. Я — двадцать лет в секретной службе, а эта работа сильно меняет человека. Привыкаешь всё знать и ничего не говорить. Владеешь информацией, достаточной чтобы перевернуть мир, но не покушаешься даже на крупицу власти. Всё делаешь в сумерках, никогда не действуешь открыто. Эта работа совершенно отучает человека от публичности, от заявлений и выступлений. Секретчик всем управляет тайно и ничем не руководит явно. И вот сегодня пришлось — явно. Пришло время дать ход той информации, которую мы тайно собирали 20 лет. Не думал, что эта роль окажется настолько тягостной.
— Но вы прекрасно справились с задачей, мессир.
— Конечно, справился. Попробовал бы не справиться. Но устал смертельно.
— Значит, вы были правой рукой великого магистра Гийома де Боже?
— Нет, для этого я был тогда слишком молод. Конечно, я был хорошо знаком с де Боже, очень любил его, и он меня тоже. Но правой рукой де Боже был Ронселен де Фо, а я был лейтенантом Ронселена.
— Никогда не слышал про этого человека.
— Он был не из тех, про кого много говорят, всегда держался в тени. Но это был рыцарь, обладавший блестящими достоинствами. Храбрый, как лев, образованный, как мало кто из учёных, религиозный до глубины души, прекрасный дипломат и вообще очень тонкий человек. Именно Ронселен де Фо по приказу Гийома де Боже создал секретную службу Ордена в её законченном варианте. Ну а я, его лейтенант, имел к этому некоторое отношение. Ронселен оставался руководителем секретной службы и после смерти де Боже, но последующие магистры, Годен и Моле, об этом уже не знали. У Ронселена были все основания не доверять ни тому, ни другому. Так секретная служба обособилась от высшего руководства Ордена, само её существование было для них секретом.
— А брат Жан знал про секретную службу.
— Жан — один из последних соратников де Боже, ему было позволено знать больше, чем другим. Но и он, конечно, не знал кто руководит секретной службой. Ронселен де Фо в последние годы своей жизни для всех был магистром Прованса, он совмещал две должности. После смерти Ронселена магистром Прованса стал де Ла Рош, а командором секретной службы — твой покорный слуга.
— Значит, наша служба возникла ещё в Акре?
— Да, в Акре, в 1286 году.
— Мессир, расскажите, как всё было.
Арман начал неторопливо вспоминать, Анри так ярко представил себе те далёкие события, как будто всё это происходило с ним самим.
Если светлые волосы европейца обрамляют смуглое лицо араба — это палестинский франк–пулен, к этому необычному сочетанию в Святой Земле уже все привыкли. Но если длинные волнистые кудри ложатся на тамплиерский плащ — это нечто неслыханное, потому что противоречит старинному обычаю храмовников носить короткие волосы. Это тамплиер Ронселен де Фо, пожалуй ему единственному в Ордене Храма позволено носить длинные волосы. Лицо вытянутое, пожалуй даже слишком вытянутое, черты тонкие, кожа темнее, чем у араба и эти волнистые длинные светлые волосы — женщины сходили с ума от его внешности, а он, тридцатилетний красавец Ронселен де Фо, не смотрел на них совершенно, хотя часто блистал при дворах — и в Каире, и в Париже, и в Дамаске, и в Лондоне. Впрочем, чаще всего его можно было видеть идущим по ступеням Тампля Акры, вот и сейчас он шёл по ним, как всегда улыбчивый и невозмутимый. Великий магистр Храма Гийом де Боже срочно вызвал его к себе, приказав бросить все дела.
Ронселен знал, каким бывает де Боже, когда ситуация требует незамедлительного решения — немногословным, порывистым, жёстким. Но сегодня старик Гийом, напротив, выглядел задумчивым, меланхоличным, а улыбался очень грустно, но чрезвычайно тихо. Он не торопясь налил два кубка хорошего красного вина и спросил:
— Ты любишь поэзию, Ронселен?
— Да, конечно, я очень люблю поэзию. И сам немного сочиняю, впрочем, так… безделицы.
