Руки Армана привязали к подлокотникам тяжёлого стула. Деловитый монах–доминиканец раскалил на огне стальной прут и прижал его к плечу командора. Приложил без нажима, но держал долго, пока сталь не остыла. Потом подошёл к жаровне, опять раскалил сталь и опять приложил. Потом опять. Всё это палач проделывал с лицом откровенно скучающим, не задавая никаких вопросов. Сделал перерыв, так же не говоря ни слова, а потом начал жечь другое плечо.
Сидевший в кресле напротив господин скорбно наблюдал за тем, как вздуваются жилы на шее командора, как лицо его покрывается испариной, а в уголках закрытых глаз резко пролегают морщины. Дорогая одежда и толстая золотая цепь на шее зрителя без труда позволяли угадать в нём высокопоставленного придворного, а вот лицо отнюдь не напоминало человека, привыкшего блистать при королевском дворе. Его суровое и решительное лицо было одновременно скорбным и немного болезненным, а длинные чёрные волосы и очень смуглый цвет лица сообщали ему выражение несколько даже демоническое. Таков был Гийом де Ногаре — правая рука короля Франции.
Он наблюдал за страданиями тамплиера без тени злорадства, с неким внимательным равнодушием. Наконец, он дал знак палачу удалиться, они остались в комнате вдвоём. Ногаре подошёл к тамплиеру и кинжалом разрезал верёвки, привязывавшие его к креслу. Командор энергично размял пальцы рук и, внимательно посмотрев на королевского советника, прохрипел:
— Ты выглядишь очень уставшим, Гийом.
— Сам знаешь, Арман, в последнее время очень много работы. Грязной и неблагодарной работы… Ты ведь лучше других понимаешь это. Почему мы не вместе, Арман? — вопрос прозвучал очень печально.
— Потому что ты — катар, а я — тамплиер, — прохрипел де Ливрон.
— Да, я катар… А ведь я не верю в катарские бредни. Но моя душа сгорела на костре Монсегюра ещё раньше, чем я родился. Ты представляешь, Арман, я родился с сожженной душёй, — грустно улыбнулся Ногаре. — Но это всё для трубадуров. Ты сейчас можешь говорить о деле, или отложим до завтра?
— Я так долго ждал этой встречи, Гийом, — к тамплиеру понемногу возвращалась способность владеть своим голосом, — до завтра мне не выдержать. Боль очищает сознание, освобождает его от всего ненужного и случайного. Я готов говорить.
— Надеюсь, ты понимаешь, что пытка — не более, чем моя любезность по отношению к тебе, своего рода дань уважения. Я не настолько наивен, чтобы думать будто пытка станет для тебя аргументом.
— К делу. Что ты хочешь?
— Ты не поверишь. Золота. Та золотая пыль, которую мы обнаружили на дне тамплиерских сундуков, нас очень разочаровала. А ведь ты знаешь, где богатства Ордена.
— Мало ли что я знаю. Мне, например, известно, что Сена впадает в море, но разве я могу повернуть её вспять?
— Значит, разговора не будет?
— Ну почему же. Только не надо переоценивать мои возможности. Могу предложить тебе N ливров.
— Неплохо. Впрочем, лишь для начала.
— А что предлагаешь ты?
— Жизнь всем тамплиерам, которые ещё живы.
— Жизнь — это слишком мало. Ты помогаешь тамплиерам сохранить остатки чести, мы помогаем тебе получить остатки казны.
— Мои возможности тоже не надо переоценивать. Что ты хочешь?
— Поможешь тамплиерам организовать достойную защиту на суде?
— Ты смеёшься, Арман? Они сами во всём сознались, эта ваша слякоть, а теперь я сделаю из них достойных людей, способных себя защитить? Может быть, ещё и речь им написать?
— Первое, что ты сделаешь — переведёшь всех нас в достойное помещение. Дворец не нужен. Главное, чтобы было сухо, светло и просторно. Ну и питание, конечно, улучшишь. Второе. Когда к тебе обратится группа тамплиеров с просьбой дать им возможность защищать Орден — не препятствуй. Мы выберем тех, кто будет публично защищать Орден. Если ты сразу же пошлёшь их в костёр, я буду очень разочарован.
— Я пока ещё не король Франции.
— Ну тогда и я — не казначей Ордена.
Ногаре встал и начал медленно расхаживать по комнате. Арман некоторое время внимательно на него смотрел, потом сказал:
— Вы уже добились своей главной задачи. Никакая наша защита не поможет возродить Орден Храма. Ордена больше нет. Никто и никогда не увидит белых плащей ни на улицах Парижа, ни на улицах Иерусалима. Всё о чём я прошу — дайте нам оставить по себе хоть тень доброй памяти, выслушайте, запишите то, что тамплиеры могут сказать в своё оправдание.
— Я попытаюсь.
— Ну тогда и я попытаюсь.
— Довольно, Арман. Завтра же вас всех переведут в хорошее помещение.
— Завтра же ты получишь расписку на упомянутое мною количество ливров.
— Изберёте, кого захотите, в защитники Ордена. Им дадут возможность публично сказать то, что они захотят.
— И тогда ты получишь расписку на сумму втрое большую.
— Очень хорошо. Если честно, я и на это не рассчитывал. Хотя ты отдаёшь нам лишь малую толику богатств Ордена.
— А сколько речной воды можно вернуть из моря обратно?
— Всё так. Но когда вы завершите свою защиту, я уже ничего не смогу вам обещать. Даже жизни.
— И я не обещаю тебе жизни, Гийом. Ты зашёл слишком далеко. Для тебя, как и для Ордена, уже нет возврата.
