— С вашего позволения, я объясню Хмельницкому, что ни сам Потоцкий, ни его сильная шляхетская армия нам не нужны, — уточнил Коронный Карлик, стараясь как можно осторожнее определить отношение короля к личности самого коронного гетмана, оказавшегося теперь во главе антикоролевской партии. — Нам нужна польско-украинская королевская армия под его, Богдана Хмельницкого, командованием.
— Словом, у вас будет время поговорить о многом из того, что одинаково близко и мне, и генеральному писарю, — ушел от прямого одобрения этой формулировки Владислав IV.
Как только лучи на удивление теплого, хотя и по-зимнему бледноватого солнца пробились в их комнату, полковник сам разбросал баррикаду и приказал казакам готовиться в путь.
Умываясь внизу, у небольшого бассейна, у которого стояли бочки с водой, послы сумели заглянуть в конюшню и убедиться, лошади их на месте и преспокойно жуют овес. Еще больше они удивились, увидев перед собой возродившегося из небытия хозяина заезжего двора. Воздав хвалу Аллаху за то, что тот подарил его дорогим гостям «ночь сладких снов», старый турок пригласил их всех позавтракать в его ресторанчике, где казаки смогут найти все то, чем в Крыму обычно угощают самых именитых постояльцев.
— Ахмет-ага, — обратился к нему Хмельницкий по-турецки. — Вы служили здесь, в украинских степях. Я же был в плену в Турции, неподалеку от Стамбула. Мы с вами старые солдаты, и можем поговорить так, как способны говорить только старые солдаты. Что у вас здесь происходит?
Турок поставил на стол перед казаками два кувшина вина и едва заметным движением глаз указал Хмельницкому на окно, из которого видны были мающиеся у ворот охранники.
— Сколько их там? — вполголоса спросил турок, чтобы его не слышали ни казаки, ни слуги.
— Двое.
— А вечером было шестеро. И ночью весь мой постоялый двор был оцеплен аскерами Сулейман-бея. Однако ночь развеялась, и эти двое уже не стражники у ворот тюрьмы для обреченных, а почетный караул у двери, за которой почивает высокий гость из Сечи, из Дикого поля.
— Значит, Сулейман-бей все-таки испугался гнева перекопского мурзы? — незаметно вложил в открытую ладонь турка две серебряные монеты.
— Не мурзы, а самого хана, Ислам-Гирея, которому нужен союзник не только против Польши, но и против Турции.
— Вас как турка не пугает, что я могу стать союзником Ислам-Гирея против Блестящей Порты?
Турок загадочно улыбнулся и, оглянувшись, нет ли кого поблизости, ответил.
— Мой отец был таким же славянином-русичем, как и вы.
— Тогда многое становится понятным. Оказывается, мы стоим еще ближе друг к другу, нежели я предполагал.
— Не стану долго пересказывать историю о том, как он оказался в Турции, принял ислам и женился на турчанке. Тем более что он и сам не очень-то любил вспоминать о днях своей молодости…
Их разговор был прерван появлением Перекоп-Шайтана и Корфата. Татары выглядели мрачными и крайне усталыми. Лица опухли от побоев, на руках у Корфата виднелись следы ожогов.
Усаживая их за тот же стол, за которым сидели казаки, Хмельницкий и Ахмет-ага многозначительно переглянулись. Они так ни о чем и не спросили у татар, но обоим было ясно, что эта ночь оказалась для ордынцев куда страшнее, чем для казаков.
Оседлав коней, степные рыцари направились к воротам. Хмельницкий первым выехал из караван-сарая, чуть не затоптав копытами своего коня одного из зазевавшихся стражников, которые смотрели на казаков с такой ненавистью, что, казалось, не только гнев хана, но и гнев Аллаха не способен был остепенить их. Однако теперь крымчаков оставалось всего двое, а казаки готовы были к схватке.
— Что бы там дальше ни происходило, а хозяин караван-сарая отныне наш союзник, — предупредил Хмельницкий Савура, когда постройки гостиницы скрылись за углом, а зловонная улочка, открывавшаяся впереди, показалась свободной и безмятежно-тихой. — На обратном пути обязательно остановимся у него. Как считаешь, Вечный Пленник?! — перешел он на татарский. — Примет нас Ахмет-ага на обратном пути?
— Военачальник Перекопа селит у него в основном тех гостей, которых готовит к утру убрать, — мрачно объяснил ему небесную благодать их спасения татарин. — Мне до сих пор не верится, что мы вырвались оттуда. Если бы не Карадаг-бей, сегодня на рассвете мы с Перекоп-Шайтаном уже восседали бы на кольях. Как ваши лазутчики. Вас, полковник, они тоже не пощадили бы.
— Хотелось бы знать, чем мы так прогневали Сулейман-бея.
— Да, в общем-то, ничем. Просто сераскир Тугай-бея рвался этой весной в поход на Южную Подолию, тщательно готовился к нему. А что теперь? Зачем ему терять своих аскеров в боях с поляками, не смея грабить украинцев, если он может безнаказанно грабить украинцев, не обращая внимания на поляков, которые, как правило, не очень-то спешат приходить на помощь воеводам своих южных земель.
— Мудро мыслишь, Вечный Пленник.
— Мудро мыслит Карадаг-бей, — честно признался Корфат. — Мои нечестивые уста всего лишь блекло отражают его мудрость.
