— Пока никто. — Сегодня Клавдия показалась королеве особенно красивой. Аромат индийских пряностей, зеленое с бирюзовым отливом платье с немыслимым декольте, легкая меховая накидка… А ведь речь шла о принце, которого графине приходится скрывать в своем дворце. — Но кто знает, как долго мне удастся утаивать присутствие столь известной персоны? И насколько хватит его терпения.
— Мне-то казалось, что ты способна удерживать у своих ног любого мужчину, — лукаво улыбнулась королева.
— Это не «мой» мужчина, государыня.
— Я ведь никогда не намекала на то, что мне известно о твоем романе с Коронным Карликом.
— Разве была еще и необходимость намекать на наш флирт? По-моему, это само собой разумеющееся, — спокойно парировала Клавдия. — А что касается вашей встречи с принцем, откладывать ее больше нельзя. И не только потому, что всякая таинственность имеет свой предел. Мы с вами ставим в двусмысленное положение претендента на трон.
Королева отложила в сторону том «Шести книг о государстве» Жана Бодена [46], недавно привезенный для нее из Лиона, из типографии Этьенов, и, с сожалением взглянув на него: «Ну, есть ли у королевы время всерьез заниматься изучением подобных трудов?!», поднялась из-за столика для чтения.
— Как он там… вообще? — вполголоса спросила графиню.
— Что «как»? — не то чтобы не поняла смысла ее вопроса, а попросту растерялась Клавдия д’Оранж.
— Он ведь живет в твоем доме. Бывает с тобой в постели.
— Еще не был.
— Брось, графиня! К чему эти женские скромности в нашем с тобой обществе?!
— Ну, признаю: уже побывал. По его же естественному настоянию, если вас интересует именно это. На нечто большее я не претендую, влюблять его в себя не пытаюсь, в душу ему с расспросами тоже не лезу. Кстати, именно это — что не лезу — он считает высшим моим достоинством.
— Еще бы! Если уж ты не лезешь в душу!.. Но, собственно, гложет меня сейчас не ревность. Хочу понять, что он представляет собой как мужчина, как претендент на корону. Предугадать линию его поведения во время встречи со мной.
— Предугадать? Такое не предугадаешь.
— Что именно?
— Как оно все сложится.
— Философии мне хватает на страницах книг. Ты по жизни говори, Клавдия, — не стала церемониться с ней Мария-Людовика.
Сколько раз они позволяли себе забывать о титулах и мило беседовать о мужчинах и женском житье, как обычные парижанки, только вчера вдоволь поразвлекавшиеся в одном из салонов с королевскими гвардейцами.
Приподнявшаяся вместе с королевой, д’Оранж вновь плюхнулась в кресло.
Закрыв глаза, она несколько минут покачивалась в нем, словно пыталась утолить какую-то внутреннюю боль.
— Моя служанка Эльжбетта в таких случаях говорит: «Подворотный мужчинка». И не более того, — повела головой Клавдия, помня, что смысл этого высказывания острой на язык служанки королеве давно известен. — Увы, не более…
— Это она так о нашем королевиче? — воспылало в Марии-Людовике затаенное самолюбие. — У нее есть для этого основания?
— Возможно, пока мы с вами оцениваем его достоинства, сидя в будуаре, оно и появится, это «основание». Но говорила-то она, мерзавка, обобщенно, пытаясь раскусить его. Кто-кто, а Эльжбетта это умеет, у нее особый нюх на «мужчин, подобранных под воротами».
— Когда речь идет о королях и прочих сильных мира сего, об их достоинствах следует судить с определенной осторожностью.
— Вы же сами требовали откровенности, Ваше Величество, — фыркнула графиня д’Оранж. — Тем более что мы наедине, да и сужу я о королевиче как раз с «определенной осторожностью». Если бы я начала судить о нем, как о своих «слабых мира сего» норманнах, и даже как о Коронном Карлике, то был бы у нас тогда предмет для разговора?
Не поднимаясь, графиня дотянулась до лежащего чуть с краю, на книжном столике, фолианта. «Эразм Роттердамский, — прочла она. — “Воспитание государя”» [47].
Она слышала о том, что в последнее время королева слишком увлеклась чтением книг. Причем, как замечали иезуиты, далеко не религиозных. Зная об этой страсти польской королевы, всякий аристократ, прибывающий теперь из Франции, Германии или Италии, считал своим долгом подарить ей что-либо из того, что появилось в местных типографиях. На зависть многим, ее личная библиотека быстро пополнялась изданиями поэтов «Плеяды», а также Шекспира, Рабле, Фоленго, Макиавелли, Штюблина… Создавая при этом Марии-Людовике славу весьма и весьма просвещенной монархини. К тому же, кроме французского и польского, она довольно сносно владела немецким, итальянским, латынью…
— Не знаю, что здесь говорится о воспитании государя, — молвила Клавдия. — Но дать королеве лучшее воспитание, чем дает его маркиза Дельпомас, не сумеет никто, — довольно небрежно положила она фолиант на место. — Очень жаль, Мария-Людовика, что вы не прошли курс ее наук. Многое из того, что вас гложет сейчас, показалось бы вам после пансиона «Марии Магдалины» пустяшными придворными забавами.
— Разговоры с вами, графиня, становятся все более обременительными. Возможно, потому, что вы слишком хорошо усвоили науку маркизы Дельпомас и слишком долго задержались в ее ученицах.
