— Просто мы слишком часто обращаемся в своих разговорах к мужчинам. Но говорить о них столь же бессмысленно, как и любить их. Мужчин нужно чувствовать. Грубо ощущать. В «Воспитании государя» об этом, очевидно, ничего не говорится, правда?
Мария-Людовика едва заметно улыбнулась. Но не потому, что была приободрена рассуждениями графини. Просто ее задело, как слишком вольно позволяет Клавдия вести себя с ней. Совершенно забывая, что говорит с королевой. «Но ведь и ты тоже очень часто забываешь, что твоими устами говорит государыня, — резко осадила себя Мария-Людовика. — Умение возвыситься над окружением, построить свои отношения так, чтобы придворные ощущали твое превосходство, — это как раз то, к чему пытается приучить государей Эразм Роттердамский».
— Передайте князю Яну-Казимиру, что я навещу вас обоих завтра после полудня.
— Он всего лишь князь?
— В Польше королевский титул не наследственный, и посему принцев здесь нет. Хотя, по французской традиции, время от времени мы называем его принцем.
— Кажется, ему нравится это, что его именно так называют, — тут же подсказала Клавдия. — И еще: он очень осторожен. Прямо на удивление.
— Он ведь знает, что корона не достанется ему просто так. Даже если он завоюет мое снисхождение. Ее еще придется отстаивать на заседании сейма, где у Яна-Казимира пока что найдется не очень-то много сторонников.
— Королевич чувствует это. Простите, государыня, но вам тоже следует быть крайне осторожной. За вами следят. Доносят королю о каждом вашем шаге. Словом, бороться за корону на сейме вам придется вместе с Яном-Казимиром.
Королева с упреком взглянула на графиню. Ее молчание было призывом отрешиться от подобных страхов. Тем неожиданнее для графини показались слова, которыми Мария-Людовика решила попрощаться с ней:
— Извините, графиня, но у меня к вам будет не совсем обычная просьба.
— Слушаю, Ваше Величество, — задержалась Клавдия уже у двери.
— Она несколько деликатного свойства.
— Оставить вас во время свидания наедине с королевичем? Одних во всем дворце? При моих слугах это совсем несложно.
Королева грустно улыбнулась: школа маркизы Дельпомас! Пансион «Марии Магдалины».
— В данном случае все как раз должно быть наоборот. Знаю, что королевич — пылкий поляк. Но мне хотелось бы, чтобы я могла спокойно говорить о деле, а не постоянно заботиться о том, как бы устоять под его натиском. Да и ему тоже нужна холодная голова. Уверена, что вы поняли, что я имею в виду…
Взгляды двух женщин встретились. Теперь это были взгляды единомышленниц.
— Ничего, постараюсь сделать так, чтобы после возлежания в моей постели он и помышлять не смел ни о каком натиске, — доверительно пообещала Клавдия.
— Уж потрудитесь остудить его.
— До вашего прибытия, Ваше Величество, он успеет так насладиться женщиной, что возненавидит всех остальных. Кроме королевы, естественно.
Как только графиня оставила ее обитель, королева вновь взялась за «Шесть книг о государстве». Чтиво было не из занимательных, однако Мария-Людовика твердо помнила, что обязана проштудировать этот труд, так же как и труд Эразма Роттердамского «Воспитание государя».
К счастью, пока еще никто при дворе не догадывался, что в душе Мария из рода Гонзага готовится не к тому, чтобы стать супругой очередного польского короля, а к тому, чтобы самой стать полноправной правительницей Речи Посполитой. Причем она готова идти к этой своей мечте до конца, даже если придется спровоцировать гражданскую войну, в ходе которой будет истреблена большая часть ее недоброжелателей.
— Ты добивался встречи со мной, гяур, — негромко, вкрадчиво проговорил хан, упершись руками в колени и всматриваясь в стоящего у подножия его «трона» полковника Хмельницкого. — Говори, но, произнося любое свое слово, ты должен видеть перед собой эту саблю, — указал обрамленным в серебро пальцем на небольшой столик, на котором лежали короткая, роскошно украшенная сабля и Коран.
— Я вижу ее, — склонил голову Хмельницкий, но так и не стал перед ханом на колени.
— Кто тебя прислал сюда и чего ищешь на моей земле?
— Я пришел к тебе, повелитель Крымского ханства, по собственной воле, желая поговорить о том, как моей и твоей землям, нашим народам, жить дальше.
— Твоей земле? Твоему народу? Ты сравниваешь себя с королем Польши? Нет, сразу с султаном Турции?
— Прежде чем отбыть сюда, я стал атаманом запорожского казачества. Этого с меня достаточно. Пока что… Сейчас на Сечи собирается огромная армия, и мне не хотелось бы, чтобы мои войска и твоя орда, достойнейший из достойных, начали истреблять друг друга.
— Лестные слова, гяур. Но пришел ты сюда как шакал, вслед за которым прибежит целая стая.
— Она действительно может прийти, если со мной что-то случится. Но мне этого не хотелось бы, — молвил Хмельницкий, и ответ его показался более дерзким, чем мог предполагать хан и присутствовавший при их беседе советник Улем.
Полковник почувствовал это. Однако ответ не был дипломатической оплошностью. Пока что он держался на приеме у хана так, как было задумано.
