— Понимаю: слишком мало это пристанище напоминает тебе храм.
— Разве молятся только во храме? Нет, причина не в этом. Сколько раз мне приходилось творить молитвы в обычных сельских часовнях и просто у придорожных крестов. А в этом твоем «храме распятий» меня что-то останавливает, что-то претит моим молитвам.
Они лежали на боку, плотно, по-детски прижимаясь друг к другу. Они всегда начинали свои сексуальные игрища с таких вот невинных, бесстрастных объятий, словно бы согревая, а на самом деле воспламеняя друг друга.
— Хотелось бы знать, что именно, — тоже ослабив объятия и слегка приподнимаясь на локте, беглым взглядом прошелся по сотням статуэток с распятиями французский посол. Однако сам взгляд этот показался королеве легкомысленным, да к тому же, лукавым.
«А что тебя удивляет?! Ему, старому греховоднику, не нужно доискиваться до причин твоего безбожия! — кинжально резанула сознание Марии-Людовики губительная догадка. — Поскольку они давно известны ему!» Однако вслух предположила:
— Возможно, потому и претит, что, собрав распятия всех земных Иисусов, мы предаемся у них на виду греховным утехам.
— Любовным… утехам, моя королева, любовным, — мягко, а потому с еще большим коварством уточнил де Брежи. — Исходя все из той же библейской заповеди о спасительной любви.
— Никто и никогда еще не снисходил до такого грехопадения, — не поддалась на его словесную ловушку раскаивающаяся женщина. — Сам знаешь, что никто и никогда. Господь неминуемо покарает нас. О, как же справедливо он нас покарает!..
В постели Мария-Людовика была прекрасна. В объятиях де Брежи побывало множество женщин разных национальностей, возрастов, темпераментов и социальных положений, поэтому он знал, как и с кем сравнивать. Единственным ее недостатком была склонность к таким вот раскаяниям — искренним, но слишком уж несвоевременным. Причем странность заключалась в том, что приходили эти раскаяния до начала утех, а не после них, как это обычно бывает. Теперь-то к стенаниям ее де Брежи привык, а ведь было время, когда они не просто смущали и ставили его в тупик, а, что называется, вышибали из роли «страстного мужчины».
— А, по-моему, Иисус давно смирился с нами, — молвил де Брежи на сей раз, — как с гвоздями, которыми его приколачивали к кресту. Отлично понимая, что дело-то не в гвоздях, а в судьбе, которая заколачивает их.
…Уже погасив свои любовные страсти, они все еще лежали в объятиях друг друга. И чем яснее Мария-Людовика осознавала, что пора уходить, тем отчаяннее впивалась пальцами в тело своего «греховного мужчины», словно боялась, что стражники вот-вот оставят в покое поверженного Христа-богопроповедника и примутся за нее, христопродажную распутницу.
Как же долго она не была в этой усыпальнице распятий! Как мучительно переживала все те месяцы, которые провела в метаниях между Краковом и Варшавой, между Литвой и Чехией, куда уезжала вместе с королем, сопровождая его на лечение. Каких только мечтаний, какого интимного женского бреда не пришлось ей пережить, прежде чем вновь смогла оказаться здесь, в этой обители, наполненной пламенем камина, грехом первородной страсти и мерцанием покаянных свеч!
— Ты прав, Брежи. Господь смирился с нами настолько, что даже грехи наши таковыми уже не считает.
— Получается, что мы спасены?!
— Нет, Брежи, нет. Самое страшное в жизни как раз тогда и наступает, когда даже грехи твои грехами уже не считаются. Настолько низко ты пал и настолько все вокруг открестились от твоего грехопадения.
— Ни о чем подобном в нашей усыпальнице распятий мы с тобой не говорили, Людовика, — молвил граф де Брежи, осторожно поглаживая распушенные волосы королевы.
— Потому что думали только о грехе.
— И хорошо, что о нем, — улыбнулся про себя посол. — Больше всего я боялся дожить до того дня, когда мы почувствуем потребность в отречении от него. В том-то и дело, Мария-Людовика, что храм этот создан не для молитв, а для мучений — душевных, телесных, нравственных… Мне всегда казалось: как только почувствуем, что все, что мы здесь прожили и пережили, предстает перед нами в мрачном озарении греха, так сразу же развеется и магия этого тайного храма любви.
— Значит, все-таки храма любви?
— Любви, Людовика, любви…
Еще несколько минут королева лежала, прислонившись щекой к груди графа де Брежи, и, бездумно предаваясь блаженству усмиренного женского естества, смотрела в багряно-черный зев камина, словно великая нераскаявшаяся грешница в горнило ада. Теперь она уже не нуждалась ни в молитвах, ни в покаянии, воспринимая как должное все то, что с ней было, и все, что еще только предстоит.
— Нам нужно поговорить, Брежи.
— Уж это-то мы себе можем позволить.
— И ты знаешь о чем.
— У нас не так уж много тем. Слушаю и внемлю.
— Вряд ли не решусь заговорить об этом в нашем святом ложе, пребывая посреди всемирного собрания распятых Иисусов.
— Обычно оно располагало к трезвости суждений, а порой и к мудрости. Если только она не касалась нашего телесного и духовного целомудрия.
— Ты забыл упомянуть об откровенности.
