— Когда человеку понадобится солгать, он преспокойно солжет не только у подножия распятий, но и будучи распятым.
— Вот, оказывается, как все сложно в этом мире, — вздохнула Мария-Людовика. Слова посла Франции оставили в ее душе какой-то неприятный осадок. Тем не менее она понимала, что де Брежи прав: если уж человеку понадобится солгать… Не говоря уже о тех случаях, когда потребность во лжи появляется у королевы.
…Свечи поминальных костров… Или, может быть, костры поминальных свеч…
Уже поднимаясь, Мария-Людовика все же не смогла просто так взять и соскользнуть с этого ложа, на котором даже королева чувствует себя безвольной наложницей. Да, на этом ложе любая королева способна почувствовать себя наложницей. Но ведь правда и то, что на таком ложе, в ласках с таким мужчиной, любая, пусть даже самая безвольная наложница способна возомнить себя королевой.
Пламя свечей очищало их, как очищает память обо всех, во грехах неискупимых падших, пред которыми королевы еще более беззащитны, нежели безропотные наложницы.
— Он умирает, граф де Брежи.
— Но это… он умирает.
— Однако же он все-таки умирает, Брежи. А вместе с ним умирает одна из прекраснейших королев Польши.
— Не надо скромничать, всей Европы.
— Ты, как никогда, прав: Европы, — Мария-Людовика улыбнулась, великодушно прощая самой себе эту маленькую нескромность. — Ты можешь представить, что однажды я войду сюда, в твое всемирное собрание распятий, не королевой, а самой обычной простолюдинкой?
— Не могу, поскольку это невозможно. Ты ведь входишь сюда королевой не потому, что являешься супругой короля Польши. Это он чувствует себя королем только потому, что рядом с ним всегда находится… королева.
— Ты — мастер словесных обольщений, это мне известно. Только согласись, что это будет страшный день, когда я окажусь у пустующего трона.
— Здесь ты всегда будешь оставаться королевой. Если только это будешь ты, — задумчиво добавил граф де Брежи, вспомнив, как часто он содрогался от мысли, что однажды Мария-Людовика горделиво откажется от своих тайных посещений.
Она, видите ли, королева и может принадлежать только королю! И это после всего, что между ними было. А как вести себя старому вояке генералу де Брежи, которому до конца дней своих предначертано оставаться послом?
— Если бы ты сказал об этом год назад, я была бы признательна. Но сейчас… Боюсь, что сейчас этого для меня мало. Я познала, как утверждает Клавдия д’Оранж, свой «путь к короне». Прошла его. Была опьянена ее блеском. Не представляю себе, что однажды могу проснуться, понимая, что уже не королева. Ты не способен понять, что такое терять корону, поскольку никогда не ощущал ее хмельной тяжести.
— Меня беспокоит другое, — полушутя молвил де Брежи, — как бы не пришлось познать, что такое терять королеву, от которой еще до этого потерял голову.
Граф де Брежи понимал, что лично ему королем никогда не стать. Но и своего «пути к короне» он тоже не проделывал, а значит, ему легче. Тем не менее страхи и отчаяние Марии-Людовики были понятны ему.
— Я не могу допустить этого, Брежи.
— Я тоже. — Что он еще способен был ответить? Каким образом утешить? — Но знаю и то, что с низвержением твоим кое-кто в Париже тоже смириться не готов. Например, кардинал Мазарини, Анна Австрийская, и даже принц де Конде, коль уж его собственные шансы на трон представляются более чем призрачными.
— Господи, не напоминайте мне об этом драгуне, — поморщилась королева. — Каждый раз, когда я вспоминаю, что и принц тоже претендует на польский трон…
— Кстати, до меня дошли слухи, что, добиваясь короны, он готов стать вашим супругом. Если только польский сейм гарантирует ему место на троне.
Еще несколько минут королева лежала на груди у своего «греховного мужчины», как бы выпрашивая этой нежностью прощения за всех, кто все еще не прочь добиваться ее руки. Если не из любви к ней, то, по крайней мере, из любви к власти.
— Этот замысел принца столь же идиотичен, как и все, что когда-либо замышлялось им. Достаточно вспомнить, что я почти на пятнадцать лет, на целую вечность, старше его.
«Значит, она тоже слышала о намерениях принца. И прикидывала», — с легкой обидой в душе подумал граф, которому так никогда и не стать ни королем, ни просто некоронованным мужем королевы.
— Чем же все-таки я могу помочь тебе, Мария-Людовика?
— Можешь. Хотела просить об этом еще в начале встречи. Не решилась, как видишь. Не решилась…
— Теперь самое время.
Королева медленно поднялась с ложа и подошла к камину. Какое-то время она стояла, освещенная его пламенем, словно обреченная на костер инквизиции колдунья. Де Брежи видел, как на пол и на распятие у противоположной стены ложится едва очерченная тень ее.
— Теперь — да, самое время, — согласилась Ее Величество. — Боюсь, что иного времени у нас попросту не будет.
