Хмельницкий наполнил небольшие походные кружки и проследил, как Карадаг-бей лишь едва заметно прикоснулся губами к ободку отведенной ему посудины, да и то исключительно из уважения к хозяину этого пристанища. Пока что он оставался для Хмельницкого полной загадкой.
Единственное, что ему было совершенно ясно, что перед ним не обычный ханский сераскир [22], безропотно выполняющий любое повеление своего «солнцеликого». И еще полковнику подумалось, что встреча их — не случайная. Судя по всему, провидение свело его с Карадаг-беем с каким-то своим, тайным умыслом. Но каким?
— Если вас интересует, укрепляю ли остров для того, чтобы отсюда нападать на Крым, то должен сказать, что возможности такой не исключаю. Мы — воины, и вряд ли хоть один ваш татарский старейшина сумеет припомнить хотя бы два года, которые обошлись бы в этих краях без войны, походов, стычек.
— Уже хотя бы потому, что ему стыдно будет представать перед нами свидетелем тех лет.
— Однако, видит Бог, замысел у меня совершенно иной.
Хмельницкий умолк, не желая посвящать чужестранца в свои намерения. Но Карадаг-бей не очень-то нуждался в его откровениях.
— Мне известно, что из нынешнего чина генерального писаря реестровых казаков Речи Посполитой и будущей булавы гетмана Украины вы избрали булаву. Поэтому готовите большое восстание против Польши. Но известно и то, что для вас предпочтительнее получить булаву из рук короля Владислава, чем из завистливых рук собственных полковников и атаманов вашего же войска. Вот почему вы с королем не прочь направить гнев своих православных в сторону Перекопа.
Хмельницкий отпил вина и молча принялся за мясо. Если бы ему позволительно было вновь спросить своего гостя, кто же он на самом деле, он, несомненно, спросил бы. Но в устах человека, решившего если не основать новую Сечь, то уж по крайней мере создать собственную армию, подобный вопрос выглядел бы слишком легкомысленным.
— В таком случае нам почти не о чем говорить, — довольно сухо заметил он, краем глаза проследив за тем, с каким трепетным аппетитом принялся Карадаг-бей за свою долю конины. — Кто бы сюда ни приходил из Крыма, он приходит только с одной целью: опустошать, жечь и угонять. Я со своими казаками пока не готов противостоять вам. Разве что вздумаете напасть на мой лагерь, тогда уж будем сражаться до последней сабли.
— Ну, пока что это совершенно не входит в мои планы. Пока что… Но вы ведь сами говорили, что мы — воины.
— В таком случае путь на север открыт. Пусть вас останавливают польские гарнизоны, где-нибудь под Черкассами.
— Мы, татары и украинцы, вечные враги и вечные союзники. Так задумано было Аллахом. Мне выгодно, чтобы ваше восстание было большим и страшным. И чтобы, разгромив поляков, вы ушли к себе на север, оттеснив Речь Посполитую подальше от наших таврийских земель. Разве такой расклад интересов не свидетельство того, что мы — союзники, полковник? Пусть даже временные и вынужденные.
— Подобное свидетельство не всегда подтверждает то, в чем мы хотели бы убедиться. Особенно когда за тобой великая сила, а перед тобой — снисходительная слабость.
— Можете показать свой лагерь? — примирительно спросил татарин.
— Почему бы не показать, поскольку мы уже союзники…
Еще несколько минут они запивали молодую конину прекрасным старым вином, при этом Карадаг-бей демонстрировал совершеннейшее неуважение к одному из запретов ислама. Потом поднялись и, оставив своих телохранителей у куреня, не спеша обошли весь остров, осмотрели небольшой лагерь из повозок, еще недостроенные валы и некое подобие сторожевой вышки, возведенной в северной оконечности острова.
«Пришел, вынюхивает, нехристь, — ворчали казаки, глядя вслед Карадаг-бею. — Только нюхать-то все равно придется порох».
— Вам еще предстоит много работы, — посочувствовал Карадаг-бей, не обращая внимания на их брюзжание и медленно поднимаясь по лестнице на вышку. — Прислал бы вам своих парней, но ведь вы же знаете: татарина легче заставить съесть копыта своей лошади, чем возводить хоть какой-нибудь лагерь. Но когда приду сюда как правитель, все же возведу настоящую каменную крепость, с капонирами для орудий. Вы появились на какое-то время, я же приду навсегда.
Со смотровой площадки островок казался огромным челном, застывшим между течениями реки и небес. Вот-вот должно пробиться солнце, река вскроется и взорвется ледяным крошевом, и скифская ладья отправится своим извечным путем из варяг в греки. Отсюда, из-за ее бортов, татарский лагерь, обозначенный кострами на небольшой, очищенной недавней оттепелью равнине, представал перед его взором неуютным пристанищем изгнанников.
«Может, ничего тебе больше и не нужно в этом мире? — подумалось Хмельницкому. — Оставь с собой десять казаков-землепашцев, возведи здесь небольшой каменный замок, вырасти сад, сооруди причал для рыбачьих челнов…
