Раньше Борис Дорс часто бывал здесь. Тут жила одна его давняя знакомая, почти что подруга детства. Ее звали Люсия. Люсия Ринко. Она была старше его на три года, и после смерти жены и дочери, он часто заходил к ней. Они сидели, пили чай на диване в гостиной, беседовали о книгах, о знакомых, о погоде, о политике. Ходили в кофейню, сидели на скамеечке под вязом, гуляли по площади, окрестным переулкам и берегу реки. Но, как иногда бывает между мужчиной и женщиной, что-то не сложилось, и он перестал посещать ее. С тех пор они иногда встречались в городе, на ярмарках, на улицах, на рынке, в церкви, приветливо кланялись, улыбались друг другу, здоровались и также мило расходились со словами «да надо бы как-нибудь вас навестить».
Во время войны она была старшей в сестринской добровольческой общине при военном госпитале, что был развернут в прибрежном городке Эскила, по дороге на юг, в нескольких днях пути от Гирты. Через него проходили войска в сторону Мильды, что следовали к линии соприкосновения. Борис Дорс, хоть и пытался, всеми силами искал такой возможности, так и не сумел увидеться с ней. Его добровольческий отряд приписали к бригаде графа Тальпасто и комиссовали на юго-восток, к форту Доминика, туда, где в четырехстах километрах от побережья, Брана сливается с бурной стекающей с гор, речкой Эветтой. Маркиз протестовал, спорил в штабе. Тогда он хотел со всеми, к устью Браны, в Ронтолу, но генерал Кибуцци только оскорбительно рассмеялся ему в ответ. Сказал племяннику епископа, что он несознательная личность и отправил строить дороги и мосты, копать подкопы и траншеи, на осаду крепости, которую они так и не смогли взять до самого конца войны, до полного и сокрушительного разгрома армии Гирты, пленения герцога Вильмонта и графа Прицци и последующего подписания унизительного, обязывающего герцогство к выплате контрибуции и возврату всех захваченных земель, мира.
А Люсия умерла от воспаления легких. В госпитале почти не было лекарств, к войне очень плохо подготовились, не закупили ни достаточного количества антибиотиков, ни сильнодействующих. В «Герольде», который с запозданием на неделю присылали в войска, тогда еще написали пару шаблонных строк. «В Боге почила наша добрая сестра и заботливая попечительница, Люсия Аманда Ринко, да примет Господь Бог ее душу за ее добрые деяния здесь на земле». О многих и многих других погибших и умерших не писали ничего вообще. Просто публиковали в самом внизу листка герцогской газеты длинные списки имен и фамилий. Борис Дорс тогда еще подумал — как-то это досадно, что они так и не встретились, так многого не сказали друг другу после стольких лет…
Люсия жила в этом доме, в квартире на четвертом этаже. У нее было три младших сестры, и она нашила им кукол из цветастых лоскутков ткани и обрезков. Веселых, с волосами из пакли, глазами-пуговицами и улыбками во все рты. У них на кухне всегда был чай с сахаром, на диване в гостиной лежали пузатые мягкие подушки с пришитыми аппликацией разноцветными листьями, а ее строгий усатый отец, квартальный надзиратель, лейтенант жандармерии, каждый раз, как Борис Дорс заходил в гости, требовательно спрашивал — когда же свадьба, чем всегда очень смущал маркиза.
А теперь этот дом горел. Пожарные приставляли лестницы к окнам с Речной улицы, затаскивали в них свои рукава, сигналили флажками инженерам, давать напор на тушение. Дружинники под надзором сержанта баграми и крючьями растаскивали стоящие под окнами повозки и телеги. Большая колонна солдат с какими-то малознакомыми рыцарями на конях во главе, гремя оружием и броней, сворачивала на улицу профессора Кронти, на север, к городской стене, обходила пожар стороной, следуя указаниям держащего в руках карту города, штабного офицера. Мрачные и свирепые, разгоряченные жарким сражением бойцы несли на плечах копья и секиры, кривили и без того перекошенные от выпито самогона, что полагался каждому идущему на штурм, суровые, бородатые лица.
Над головами, на колокольне мерно и меланхолично бил колокол. Какой-то сержант заметил, что у дверей храма стоят и курят, безразлично смотрят на дружинников и пожарных какие-то мужики, похожие на местных мастеровых. Свирепо, со злостью, подскочил к ним, ударил одного, другого плетью, погнал в сторону Инженерного моста, на уборку прилегающих к обгоревшим стенам улиц и проспектов.
Повесив на эфес меча свой шлем, маркиз Дорс сидел под навесом открытой летней трапезной во дворе выходящей фасадом на площадь церкви. Под дощатым, крытым рубероидом, потолком тускло горел газовый фонарь с рефлектором. На столе лежали карты района с костяшками домино — пометками частей и нарисованной жирным пунктиром вокруг квартала Гамотти и полицейской комендатуры демаркационной линией.
