— Все в порядке — сообщил капитан Глотте, вернувшись с одним из рыцарей, скривил лицо, сказал, что тут все за Гирту, но сейчас надо продержатся до утра, сказал следовать за ним в ближайший дом, больше похожий на кронверк крепости, чем на жилое строение. Забрав оружие и раненых, полицейские вошли в холл, полный мрачных, сидящих вдоль стен, на скамьях и на полу, людей. Вокруг было шумно, на руках и у женщин плакали многочисленные напуганные дети. У входных дверей, через которые постоянно кто-то входил и выходил, несли вахту, гулко стучали по доскам древками пик, тревожно вглядывались в темноту, вооруженные, облаченные в броню, мужчины. Ругались сержанты, распределяли по коридорам и лестницам уже рассевшихся где попало, на прихваченных с собой в дорогу одеялах и пледах, мешающих проходу, многочисленных пришлых из поселка и замка Ринья. Тускло горели керосиновые лампы и свечи. В сумрачном зале стояла духота, но несмотря на больше количество народу и жарко натопленные печи отчего-то здесь было не намного теплее чем на улице под открытым небом.
Узнав кто они такие, полицейским из отдела Нераскрытых Дел отвели отдельную комнату на втором этаже. Просторную, угловую, со сложенными в углу штабелем досками, перевернутой тачкой, нарами-лежанками и голыми кирпичными стенами. На нары положили лейтенанта Турко, который страшно вздрагивал при каждом движении обезболенной морфием руки, а рядом с ним поместили все еще бесчувственную Ингу. Рядом поставили туесок с котом, который тут же покинул свое убежище, с особенно мрачным видом сел напротив хозяйки и, как это всегда делают коты, начал пристально на нее смотреть.
— Ну что поделаешь, такова судьба каждого христианина, мэтр Дезмонд — присаживаясь рядом в какое-то старое скрипучее, из тех, какое уже не годится в использование, но еще жалко выкинуть или разломать на дрова, кресло, кивнул, горько улыбнулся, сказал коту Фанкиль — это мерзавцы, предатели и мрази живут богато, счастливо, долго и успешно. А нам вот, как всегда: нищета, бесславие, унижение. Ничего, мы еще посмеемся над ними, когда душа с телом разлучится. Полюбуемся, как они будут плакать и гореть.
Кот мрачно промолчал, ничего не ответил ему на это.
— Йозеф, вы еще живы? — обратился к лежащему, печально охающему лейтенанту рыцарь — давайте сюда, посмотрим. Что, укол перестал действовать?
Он поставил рядом с собой сумку Инги, начал доставать из нее лекарства, перевязочные материалы и шприцы, чтобы помочь раненному коллеге.
Инспектор Тралле покачал головой, сказал что пойдет в штаб, оставил подчиненных одних. Даскин, Вертура, лейтенант Кранкен, бездельник Коц и доктор Сакс, расселись на досках сложенных вдоль стены. Лейтенант Кранкен достал из-под плаща флягу, осторожно выпил, хотел убрать ее, но все же, помедлив, молча и быстро сунул ее сидящему рядом детективу. Вертура также, без лишних слов, взял ее в руки отпил немного, передал бездельнику Коцу. Так они сидели какое-то время, каждому было что рассказать о сегодняшнем дне, но все очень устали и были настолько подавлены, что просто молча пили и передавали флягу по кругу, пока она снова не оказалась в руках студента, что, сделав большой глоток, внезапно поднял ее и горестно и торжественно объявил.
— Нету больше нашего брата Прулле! Покинул он нас, наш верный друг, товарищ и славный патриот Гирты!
— Да и меня сегодня чуть не закололи… — внезапно признался детектив — думал все, а его какой-то мужик зарубил…
— Молятся о вас видно — перевязывая руку лейтенанту, делая ему еще один укол обезболивающего, отрешенно ответил ему Фанкиль.
— Никто за меня не молится. Некому за меня молиться — зло, с досадой бросил Вертура — никому я тут не нужен на этой земле…
— Анна молится — держась за лук, как кормчий за весло, заверил его Даскин — это точно она. Я ее давно знаю, с малых лет. Гадина она та еще, никогда не скажет что за вас слезы лила, молилась. Все, черт с вами, вы мне все надоели, я устал и спать. Нападут, кричите.
И он, повалившись на бок, рывком отобрав у Филиппа Кранкена его толстый казенный плащ, чтобы частью подложить под голову, частью укрыться им, лег прямо на пол и, прижав к себе свой лук и колчан со стрелами, поджал для тепла колени.
На дворе послышались мрачные грубые смешки, бряцание железа и злобное, захлебывающееся от ненависти блеяние. Вертура устало поднялся на ноги и от нечего делать, выглянул в окно. Дружинники выставленные в караул развлекались, как будто от нечего делать, забавлялись беснованием козлоподобной саранчи. Размахивая, плащами заманили ее так, что она с разгону врезалась в костер сложенный из поставленных шалашом досок и бревен, ударом рогов скособочила, едва не развалила его, подняла в небо тучу раскаленных багровых искр.
Детектив присел на стол у окна, нахохлился, тоже перехватил покрепче свой меч. Сидел, без особого интереса наблюдал за этим глупым действом.
— Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня грешного — сказал он себе.
