Наступил май; леса оделись листвою; луга запестрели цветами; птицы запели свои весенние песни, — один лис грустно сидел в своем замке Мопертюи[12], где истощились уже все припасы, и семья его стонала от голода. Наконец отправился он на охоту, обещая не возвращаться без добычи. Он вошел в лес, оставя в стороне большую дорогу, — ведь известно, что дороги проложены не для таких, как он, — и после многих кругов и обходов очутился на цветущем лугу.
— Боже мой, Боже! Как хорошо здесь! — восклицал он. — Сущий рай земной! Кажется, не ушел бы с этого места, если бы только была здесь какая-нибудь добыча! Но нужда и старуху подымет на ноги, говорит пословица.
С этими словами он перескочил через светлый ручеек, пересекавший луг, и лег у самого берега в тени одиноко росшего бука. Наш Ренар был поэт в душе и не прочь помечтать о суете мирской, особенно на тощий желудок.
Случилось, что как раз в это самое время старый ворон Тиселин, ища, чем бы поживиться, залетел на соседнюю ферму и, подметя, что молочница разложила сушить на солнце сыры разных величин и достоинств, выждал, чтобы она отвернулась, и мигом сцапал самый большой. Как ни бранилась старуха, сколько ни бросала в вора камнями, сыра ее — как не бывало. Взлетел ворон на крышу, крепко держа в когтях сыр, каркнул ей насмешливо пословицу: «Дурной пастух кормит волка» — и, отряхнувшись и расправя крылья, высоко поднялся в воздух, отлетел подальше и сел на тот самый бук, под которым мечтал Ренар. Принялся ворон за свой сыр. Клевал, клевал, клевал — и уронил корочку на голову Ренара. Вскочил лис, заметя ворона, — захотелось ему и сыром попользоваться, и, главное, скушать самого Тиселина, потому что голод его ужасно мучил.
— Здравствуй, Тиселин, — сказал он ему улыбаясь, — как я рад тебя встретить! У меня ранено колено, и, пока я лежу здесь больной, хотелось бы мне послушать хорошего пения. А ты ведь мастер на это — весь ваш род славится этим искусством.
Очень понравились слова лиса Тиселину, и он сейчас же каркнул весьма увесисто.
— Хорошо! Только ты поешь хуже твоих братьев: верно, много ешь орехов и хрипнешь!
Захотелось ворону отличиться: забыл он о сыре и закаркал на все лады.
Упал сыр около лиса, а ни с места тот и говорит ворону:
— Не могу я встать: очень у меня болит колено; а вот сыр твой упал около меня, и запах его очень меня беспокоит. Это очень вредно для моей раны. Пожалуйста, унеси его подальше!
Ничего не подозревая, ворон слетел на землю, но, увидя лисьи глаза, струсил было и приостановился. Не выдержал голодный Ренар, кинулся на него, но промахнулся: ворон вырвался-таки, и только пучок перьев остался у лиса в зубах.
— Ага! — сказал ворон, мгновенно взлетев на вершину дерева. — Вот какой ты обманщик!
Лис словно сконфузился и стал уверять ворона, что это от боли его так шибануло. Но кто бы ему поверил!
Однако лис ворона-то упустил, но сыр все-таки скушал и, оправившись, стал даже дразнить Тиселина, говоря, что сыр-то и полезен был для его раны.
— А мне было бы всего полезнее с тобой не знакомиться! — каркнул ему ворон, высоко поднимаясь в поднебесье.
Не удалось Ренару поживиться и на следующий день. Голод стал его крепко мучить, и, беспокойно слоняясь по лесу, начал он жаловаться на судьбу. Вдруг завидел лис на суку синицу — хоть маленькая птичка, а все на закуску годится. И кричит ей Ренар:
— Здравствуй, кума! Сойди со мной поздороваться!
— Ладно, иди своей дорогой, кто тебя не знает? И когда это мы с тобой покумились?
— За что же ты так сердита? Не кумились так не кумились, а все же я к тебе с доброй вестью, за которую следует меня поцеловать.
— Ну, расскажи, какие такие принес ты вести?
— А вот какие: по приказанию льва все звери поклялись идти на войну в далекую землю, а здешних маленьких и больших зверей больше не трогать — одним словом, заключить Божий мир, как и люди. Поцелуй же меня за эту хорошую новость!
— Боюсь, обманешь! Целуйся с другими!
— Не обману, даже глаза закрою!
Ренар закрыл глаза, а синица взяла высохшую длинную ветку с сухими листьями и стала водить ею вокруг морды лиса, словно это она сама порхала. Изловчился лис схватить птичку — а во рту у него оказались сухие листья.
— Как ты неловок, Ренар! — сказала синица. — Ведь если бы я не отскочила, ты бы меня совсем убил, а между тем ведь заключен Божий мир и звери поклялись не проливать между собою крови. Не так ли?
Засмеялся Ренар и опять закрыл глаза. Но синица не тронулась с места: что ни говорил ей лис, она все молчала и внимательно вглядывалась вдаль, откуда приближались охотники со своими собаками. Уже близко были собаки, а лис их не чуял. И вдруг наскочила на него одна, другая — и заметался Ренар, не зная, куда деваться.
— Не торопись! — кричала ему синица. — Ведь звери заключили Божий мир, так чего же тебе бояться?
— Да, но эти молодые псы могут не признавать мира, заключенного их отцами, — отвечал лис, — они же тогда были чуть не щенками.
