Поговорив с оперуполномоченным, я долго думал о Николае Иваницком, внимательно изучил его личное дело, беседовал с однополчанами, которые вместе с ним летали на выполнение боевых заданий. Не было у нею изъянов ни в биографии, ни в летной работе на фронте. И я сказал командиру дивизии:
- Буду настаивать, чтобы Иваницкого вернули в полк. Поддержите мою просьбу?
- Непременно, Андрей Герасимович, - твердо решил Федоров.
Разговор с начальником контрразведки был, признаться, нелегким.
- Будьте же человеком, - старались мы с Федоровым воздействовать на него.-Летчик пришел с оккупированной территории с оружием. Ручаемся за его честность и преданность Родине.
Начальник контрразведки, не имея явных улик против Иваницкого, начал уступать нашим настойчивым просьбам и поручительствам:
- Да я и сам не твердо уверен, что он мог поступить подло. Но знаете, всякое случается...
- Людям надо верить, не все же по указаниям делать. Случись такая беда с вами - что же, и вам не доверять, свидетелей, мол, нет - и все?
Наступила неловкая пауза.
- Начальства моего нет на месте, а надо бы посоветоваться...
- А вы со своей совестью партийной посоветуйтесь,- и я рассказал ему о том, как в первые часы войны мы с командиром дивизии взяли на себя ответственность, разрешив нашим летчикам уничтожать воздушных разбойников.
- Ну что ж, - сдался он наконец, - в случае чего отвечать будем вместе. Скажу - уговорили.
- Вот за это молодец! - дружески хлопнул его но плечу Федоров.
Спустя несколько дней Иваницкий снова был в боевом строю. Он бесконечно радовался тому, что его доброе имя осталось незапятнанным.
- Доброе имя - знамя человека,-поблагодарив нас, сказал Николай. - Да, знамя, и я не уроню его ни при каких обстоятельствах.
Действительно, дрался он с немцами с каким-то ожесточенным упоением, будто хотел отомстить врагу за все страдания, выпавшие на его долю.
Погиб Николай Иваницкий в одном из неравных боев с фашистскими истребителями. В этой схватке он сбил два вражеских самолета.
Случай с Иваницким лишний раз напомнил нам: честным людям надо верить, а подозрительность и явную клевету решительно пресекать. В связи с этим хочется вспомнить еще одну историю, о которой, вероятно, в июльские дни сорок первого года знали почти все авиаторы-фронтовики.
В части нашей дивизии просочилась чудовищная небылица, пущенная в ход вражеской агентурой: будто бы экипаж одного из известных советских летчиков принимает участие в бомбардировочных налетах на Москву{1}.
Я знал этого летчика. Он участвовал в спасении одной из наших экспедиций, попавших в беду. В числе первых ему было присвоено звание Героя Советского Союза.
Его самолет потерпел катастрофу. Что произошло - оставалось тайной. Несколько месяцев экипаж усиленно разыскивали. В поисковых экспедициях участвовали 24 советских и 7 иностранных самолетов. Они обследовали 58 тысяч квадратных километров, однако никаких следов катастрофы обнаружить не удалось...
И вот враг распустил слух, будто экипаж этого летчика воюет против нас.
Надо было срочно пресечь фашистскую провокацию. А в том, что это подлая ложь, я не сомневался ни минуты. Во всех частях дивизии мы провели обстоятельные беседы, развенчали клевету, И люди правильно поняли нас: такой человек не мог изменить Родине. Вместе с тем на других примерах мы показали, к каким коварным приемам прибегает враг, чтобы посеять сомнение в наших рядах, бросить грязную тень на добрые имена советских людей.
Борьба с провокационными слухами, пораженческими высказываниями приобретала в первые дни воины не меньшую значимость, чем вооруженная борьба с самим врагом. И мы принимали все меры к тому, чтобы наладить работу так, как этого требовала директива СИК СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня.
Противоборство
Приказ о моем назначении военным комиссаром военно-воздушных сил 11-й общевойсковой армии поступил неожиданно. Расставаться с дивизией было жаль. Вместе с ее людьми я пережил самые трудные дни. Пора грозовой страды и лишений сдружила меня с Иваном Логиновичем Федоровым, Кузьмой Дмитриевичем Дмитриевым, с командирами и политработниками полков.
- Слышь, комиссар, - обнимая меня и с трудом сдерживая волнение, приглушенно прогудел комдив, - не забывай... Как ни тяжело было, а все-таки дивизию сохранили и тумаков немцам надавали изрядных. Нелегко будет и впредь, а все же не так, как приходилось. Наука-то, она в бою познается... Ну, не поминай лихом, Герасимыч.
- Прощай, Иван Логннович, и ты, Кузьма Дмитрич. Думаю, встретимся еще не раз: воевать бок о бок придется.
Машина двинулась в Старую Руссу.
В штаб 11-й армии прибыл я к вечеру и представился командующему генерал-лейтенанту В. И. Морозову. Вид у пего был крайне усталый, под глазами набрякли отечные мешки. Чувствовалось: человек до предела измотан.
Я знал, что положение в 11-й армии тяжелое, что она под ударами превосходящих сил противника отступает и несет большие потери в людях н технике. Это подтвердил и сам Морозов, на минуту оторвавшийся от непрерывно звонивших телефонов.
