Голосистого оратора Ивановской ста знали многие. Знали новгородцы и о том, что надрывал глотку Мишка Пустобрех только за большую плату. Впрочем, сейчас о чужой мошне не думалось. Позабылось как-то и Мишкино прозвище. Уж слишком нежданной и тревожной оказалось новость.
— Татары?! — охнуло вече. — Снасильничали?!
Даже колокол стих... Только эхо долго звенело еще над Ярославовым дворищем.
— Да не могет того быть! — возмутился кто-то. — Княжьи татары — бесермене смирные!
— Бесермене — они и есть бесермене! — осадили несогласного.
Где-то над толпой поднялась и опустилась дубинка. Несогласный больше не возражал.
— Злы-дни-и-и! — дружно возопили подкупленные заранее вечевые крикуны. — Не-хрис-ти-и-и! Бал-вох-ва-лы-ы-ы!
— Сам Арапша, воевода татарский, над бедняжкой измывалси-и-и! — громко запричитал конопатый.
— Арапша?! — Удивление и возмущение слышалось в пронесшемся над толпой возгласе.
Татарского нойона, служившего при княжеской дружине, знали многие. И темных делишек за этим язычником-иноверцем пока не замечалось.
Опомниться изумленным новгородцам Мишка не давал.
— Бесермены княжьи лютуют в господине Велико-о-ом, — надрывался оратор. — Так доколе терпеть будем бесчинства нехристей, братия-а-а?!
— До-ко-ле?! — слаженным многоголосым басом подхватили из толпы крикуны-подпевалы.
— Доколе? — отозвалось-таки взбудораженное заводилами вече.
Толпа разогревалась, и конопатый принялся за главное:
— А ведь в сем княже Александр пови-и-инен! Пошто князь бесерменами себя окружи-и-ил?! Пошто в дружину свою иноверцев принима-а-ает?! Пошто чернокнижие и колдовство богопротивное привеча-а-ает?
— По-што? — вновь ладно, как по команде, вопросили луженые глотки купеческих людишек.
На этот раз вече, однако, замялось, засомневалось, загомонило вразнобой. Одно дело возмутиться бесчинствами пришлых иноверцев, и совсем другое — кричать супротив князя, не единожды уже спасавшего Новгород от лютого ворога.
А Мишка Пустобрех все гнул свое, припоминая до кучи былые «грешки» Александра Ярославича:
— Пошто князь свеев бить ходил по своему разумению, не дожидаясь воли веча Новогородского-о-о?!
О том, что лишь благодаря стремительному рейду и внезапному нападению был разбит шведский ярл Биргер, Мишка не упомянул.
— Пошто немецкое небесное воинство князь воевал оружьем адовым — богопротивными громометами, губя свою и наши души-и-и?!
О том, что у неведомого и могущественного «небесного воинства», принявшего сторону ливонцев, имелось «адово оружие» похлеще, Мишка тоже благоразумно умолчал. И о том, что могло сотворить это оружие с новгородской ратью и Новгородом — не заикнулся.
— По-што? — азартно ревели крикуны.
Людской котел на площади волновался, бурлил, пыхтел паром, но взрываться не спешил. О Ледовом побоище со смертоносными громами, свистом незримых стрел и ревом невиданных боевых машин здесь еще помнили хорошо.
— Кабы князь не злил ливонцев, так шли бы товары беспрепятственно и от нас в неметчину и из неметчины к нам! — кричали одни.
— Кабы князь не противился немцам, лежал бы Новоград под ливонской пятой! — возражали другие.
— А не лежал бы! Немцы промеж себя нонче разобраться не могут. Новым магистром никак не обзаведутся. Мир нам с ними нужон. Тогда бы торговлишка процветала. Тогда бы богател Новоград!
— Купчины бы богатели да бояре, что дружбу с орденом водят, а простому люду от того какая польза?! Да и немцы за мир большую плату хотят — на колени поставить господина Великого! Все верно Ярославич творил!
— Долой Александра!
— Не слушай Пустобреха, люд честной!
Страсти накалялись. Спорили до хрипоты. Но замелькали дубинки — и сторонников князя слышно не стало.
— А пошто князь при себе чернокнижника Ваську, незнамо откуда взявшегося, держи-и-ит?! — вопил Мишка Пустобрех. — Пошто возвысил его-о-о?! Пошто воеводой постави-и-ил?!
Возгласы одобрения, согласный гомон... Нового княжеского воеводу тут побаивались даже больше, чем Арапшу, а потому и недолюбливали больше. Но все же и этого оказалось мало, чтобы окончательно всколыхнуть народ. И Мишка добавил:
— Так я вам сам скажу пошто, братия-а-а! Да за ради того, чтоб колдовством бесовским и балвохвальством вольного нашего господина Великого Новогорода под себя подмять, аки какую-нибудь «свинью» ливонскую-у-у!
А вот это уже серьезное обвинение. Мишка Пустобрех высказал вслух то, что подспудно давно уж терзало многих.
— Не люб нам такой кня-а-азь! — У конопатого от натуги аж глаза на лоб полезли. — Не лю-у-уб, братия-а-а!
— Не лю-у-уб! — вторили купеческие глоткодеры. — Во-о-он!
— Так нет же князя в городе! — пытался кто-то образумить баламутов. — Обождать надоть, браты! Пускай вернется спервоначалу Александр Ярославич, а уж после держит ответ перед вече, коли виновен.
— Не надо-о-о нам князя-а-а! Не пущать более Александра в Новогоро-о-од! Смерть княжьим людя-а-ам! Смерть бесермена-а-ам! Смерть Ваське чернокнижнику-у-у!
