- И почему? - горько продолжала она.- Потому что женщина, к которой вы относились как к маленькому ребенку, черпавшая жизнь из ваших взглядов и вашей любви, была, по вашему мнению, пустою; теперь же она представилась вам совсем другой: спокойно и гордо, не опуская взгляда, она стоит перед вами и требует отчета за свое потерянное счастье и разбитое будущее. Эта женщина отдалась вам вся; она жила только для вас и вами… вы ее бросили, как перо на ветер. Сколько раз в Аблонском замке, где я жила в полном одиночестве, вы без всякой причины устраивали мне смешные сцены ревности! Сколько страданий причиняли мне вашим подозрительным характером! Я не хочу этого больше. Вы требовали разлуки, пусть будет по-вашему!
- Хорошо, Жанна, я признаю ваш приговор; я очень виноват и готов нести кару за свою вину, происшедшую только из-за неограниченной любви моей, которую вы отвергаете, тогда как мое сердце переполнено ею, как в первые дни нашей брачной жизни! Но если вы не любите меня, для чего было звать меня сегодня сюда, в этот дом?
- Для чего?
- Да, для чего?
- Для того, чтобы отомстить вам, Оливье, доказать прежде всего ложность ваших обвинений, затем неприличие вашего поведения; чтобы вы увидели разницу между мною и тварью, которую вы мне предпочли. Вы думаете, Оливье, что мы, набожные женщины, матери семейства, не имеем гордости? Прежде всего вы нанесли мне оскорбление как женщине, заставив вступить в борьбу с подобной тварью.
- Я не буду пробовать защищаться. Я обезоружен; все, что вы говорили, совершенно справедливо, и я должен склонить голову; но я отомщу со своей стороны, отомщу моим чистосердечным раскаянием, которым добьюсь вашего прощения.
Графиня не отвечала.
- Я ухожу, Жанна,- прибавил граф, помолчав секунду,- я чувствую, что присутствие мое вам тяжело, и хочу избавить вас скорее от него. Позволите вы мне возвращаться иногда, изредка…
- Никогда!
- Окажите мне одну милость, одну только!
- Что вы хотите, Оливье?
- Дайте мне поцеловать моего сына, моего Жоржа.
- Нет, граф; я не могу позволить вам прикоснуться к его лбу губами, еще влажными от поцелуев этой твари.
- Жанна, прошу вас…
- Нет, Оливье,- горько отвечала она.- Не настаивайте, это невозможно. Я могу сделать только одно, если вы хотите…
- Что же?
Из-под платка, лежавшего на столе, графиня взяла медальон и, показывая его графу, сказала:
- Узнаете вы его, Оливье? Это мой портрет, который я вам дала в день рождения нашего Жоржа, портрет, который вы поклялись носить вечно у сердца и вместо того за поцелуй отдали женщине, приславшей его мне. Этот портрет я повешу на шею вашему сыну, чтобы смыть с него позорное пятно.
- О, вы безжалостны! - воскликнул в отчаянии граф и бросился, как сумасшедший, из комнаты.
Графиня привстала и прислушалась к шуму шагов убегавшего Оливье, потом вдруг зарыдала и, бросаясь на шею герцогине де Роган, вскричала:
- Ах, я ведь люблю его! Я люблю его!
Она лишилась чувств.
Прошло несколько дней после описанных нами в предыдущей главе событий.
Условия договора, заключенного между капитаном Ватаном и Дианой де Сент-Ирем, были строго выполнены.
Девушка и ее брат после двадцати четырех часов заключения были выпущены на свободу почти у самых дверей их дома.
Ярость графа де Сент-Ирема не имела границ. К несчастью, похитители так хорошо приняли все предосторожности, что молодые люди решительно не могли догадаться, с кем имели дело.
Врагам их, по всей вероятности, суждено было остаться навсегда неизвестными.
Жак, очень опытный в проделках всякого рода, отнесся бы хладнокровно к неудаче, если бы не случилось другого обстоятельства, какое ставило его в крайне затруднительное положение.
Несмотря на полученное приказание проводить брата и сестру до угла улицы, где они жили, бездельники Нового Моста, знавшие о мешке, набитом пистолями, который хранился у девушки, не могли устоять против искушения отнять его; в самых вежливых выражениях, почтительно извиняясь, Макромбиш и Бонкорбо вытребовали пистоли у Дианы де Сент-Ирем.
Это было очень важно, потому что молодые люди остались без гроша и не имели средств достать денег.
О том, чтобы опять просить их у отца Жозефа, нечего было и думать.
Те немногие пистоли, которыми снабдил их мрачный монах, достались с большим трудом. Убедить его выдать еще было положительно невозможно.
Оставалось прибегнуть к ростовщикам, которых в Париже было тогда очень много.
Диана с глубокими вздохами должна была решиться заложить одну за другою все драгоценные вещи, а Жак со своей стороны прибегал к тысяче разных средств, чтобы как-нибудь достать денег, но все напрасно, ничего ему не удавалось. Положение становилось все более и более отчаянным.
Возвращаясь однажды вечером домой, Жак услышал, что сестра его напевает веселую песенку.
Он остановился и, покачав головой, подумал:
- Ого! Это что? Моя милая Диана не стала бы терять времени напрасно в распевании песенок, если бы не было чего-нибудь более интересного. Ну, я оживаю! Ах, какое счастье! Я слышу запах мяса, и мне, кстати, очень хочется есть!
