– Да ничего он не ответил. Надолго задумался. Он, вероятно, предполагал, что мы приведем с собой сотню тысяч сабель, которые позволят решить все стоящие перед ним проблемы одним ударом, словно разрубив гордиев узел… Патриарх сидел словно каменная статуя так долго, что я за это время мог бы выспаться, совершить омовение и сменить одежду. Рискуя навлечь на себя гнев его высокопреосвященства, я отвлек его от тяжких раздумий и поинтересовался, каковы будут его распоряжения, так как мне необходимо как можно быстрее вернуться к вам, дабы сообразовать наши совместные действия. Однако его высокопреосвященство Геральд, в последнее время без письменного одобрения папы Григория, похоже, и до ветру не ходит. Несмотря на то что я раз десять повторил ему ваши слова, мессир, что сейчас как никогда важна быстрота и решительность, он твердо отказался предпринимать любые действия, пока не получит инструкции от Святого престола. Он отослал меня отдыхать, что я и исполнил с огромным удовольствием. Когда я проснулся, то оказалось, что патриарх более никого не принимает, а из акрского порта с первыми лучами солнца вышла тамплиерская почтовая галера.
Больше месяца мы провели в родной казарме, каждый день вознося молитвы, дабы у вас в Джераше все было хорошо. И поверьте, мессир, что даже в Киликии, когда мы, загнанные турками на вершину холма, три дня и три ночи ожидали решительного штурма, уже не надеясь на приход антиохийцев, мне было не так тяжко, как в эти дни. Наблюдая за тем, как император Фридрих чуть ли не на наших глазах ведет переговоры с султаном, я совершенно явственно ощущал, как драгоценное время, словно песок, просеивается у меня сквозь пальцы, не оставляя в руках даже тени надежды на благополучное разрешение событий. И, когда «Фалько» снова замаячил на акрском рейде, было уже поздно что-либо предпринимать, потому что император и султан заключили мирный договор…
Сен-Жермен с размаху хлопнул ладонью по скатерти. Тяжелое серебряное блюдо несколько раз перевернулось, с грохотом переворачивая кубки и миски, и запрыгало по полу. С этим грохотом смешался голос де Мерлана, который, не стесняясь в выражениях, цитировал что-либо особо заковыристое из репертуара своего покойного дядюшки, графа Гуго де Ретель. Выслушав перевод мастера Грига, Толуй и Чормаган, впервые за все время совместного путешествия, отбросили свою внешнюю невозмутимость и начали о чем-то переговариваться. Их отрывистая речь была пропитана неподдельной тревогой.
Жак снова обернулся к догорающему факелу, под которым уже скопилась горка погибших в огне насекомых. Смертельное очарование огня не минуло и «его» бабочку. Она все-таки попала кончиком крыла под желтый язык, но, к счастью, осталась жива и теперь удалялась в сторону колонн дергаными зигзагами.
– Тебе известны условия этого договора, брат-рыцарь? – взяв себя в руки, спросил Сен-Жермен.
– Да, мессир, – ответил Серпен, – в той степени, в которой император Фридрих счел необходимым информировать Геральда. И об этом мой следующий рассказ.
За несколько дней до возвращения галеры, в четверг, перед началом Великого поста, в Акру прибыл по поручению императора тевтонский гранмастер, Герман фон Зальца. Он привез патриарху послание Фридриха, в котором говорилось о том, что с аль-Камилом заключен мирный договор сроком на десять лет, и ознакомил его высокопреосвященство с основными положениями этого договора.
– Ты их запомнил? – одновременно воскликнули по-франкски Сен-Жермен и мастер Григ.
То же самое, только на своем наречии, спросили и Толуй с Чормаганом.
– В этом не было необходимости, – ответил Сер-пен, снова улыбнулся, словно младенец, и, предвосхищая возмущенные реплики участников совета, быстро добавил: – Память у меня не столь хороша, чтобы такие важные бумаги в голове держать. Вот я и подкупил на следующий день патриаршего писца, чтобы тот, когда переписывал послание Фридриха для отправки папе, сделал еще один список. Вот он. – С этими словами Серпен достал из длинного поясного кошеля небольшой пергамент.
– Зачти, брат-рыцарь, – произнес приор. Серпен развернул упругий лист, поднес его поближе к огню и начал читать:
