– Пошто стали, как не родные? – приветствовал толпу купец, – Быстро к станам!
Кирилл Вонифатьевич был зол. Нет не зол. Он едва сдерживал в себе бешенство. Его фабрика. Его с компаньонами суконный завод уже третью неделю стоял. Четырнадцатого числа ещё разбрелись работнички и городской полицмейстер с Бутырским полком этих лодырей собирал. И то, если бы не стали мутить они других на бунт, чем испугали Государыню на богомолье, так бы как в тридцать седьмом годе до осени бы отлавливали прогульщиков. Они его люди! Их прошлая Государыня Анна Иоанновна окончательно к его фабрике приписала! А они презрели на Её Указ негодники! Ну, он им задаст!
Работники стояли, сгрудившись и идти в цеха не спешили.
Кто-то из надзирателей подбежав к толпе попытался на ткачей кричать. Но, отскочил, унюхав рабочий кулак у своей сопатки.
– Стреляй, капитан! Стреляй! – взвизгнул лизоблюд.
У Иоасафа Батурина аж душа от такого кровью обливалась! Кабалят свободных людей купчины смердящие! А что он, поручик Бутырского полка, сделать может? И так уже раз был за справедливость разжалован в солдаты. И против капитана сейчас не пойдёшь. Эх, что же вы не встали в апреле, суконщики? Пока здесь Цесаревич был. Можно бы было… Он бы не потерпел такого! Правду говорят люди – справедлив Цесаревич! За народ ратует!
– Кончай бесчинствовать! Толкай прикладами! В палаты, сукиных детей! За-го-няй!
Солдаты нехотя приступили к толпе и стали теснить её к суконным цехам.
Батурин уже выделил для себя заводил и приступил к одному из отстающих близко шепнул на ухо.
– Терентий, – имя суконщика поручик уже слышал, и знал, что оно подкупает собеседника, – письмо новое напишите, я Цесаревичу передам. На него, на Освободителя, одна у нас надежда.
Кряжистый работник на служилого зыркнул. Узнал он в Батурине доброго охранщика. Кивнул. Прибавив шаг, чтобы сговора не прознали, к своим пошагал.
Батурин тоже подбодрил свой взвод. Входить они в цеха не стали. Там пусть заводчики сами горбатиться ткачей заставляют. Их же дело солдатское – снаружи стоять. Чтоб снова не разбрелись работники.
«Что же, может всё и к лучшему? – поручик старался думать спокойно, – пока Петр вернётся можно хорошо всё подготовить, суконщиков придержать до нужного часа, верных товарищей, да удалых людей по посадам через знакомцев по ссылке сыскать».
– Отольются кошке мышкины слёзки, – пробубнил Иоасаф, и тут же зыркнул по лицам своих солдат. Вроде глядят с пониманием.
«Здесь же вроде какой-то англичанин крутился? – припомнил Батурин, – нам ещё его имя чудное называл, на Ка… о, Каванах! Найти бы этого Кана…вина, он бы мог и денег на такое доброе дело дать!»
План у Батурина уже в целом вызрел. Сейчас главное на глаза попасть Цесаревичу. Потом ему дело обсказать. А там уж дело верное! Кончится опала Иосафа! Будет он за усердие своё при больших чинах!
КАЗАНСКАЯ ГУБЕРНИЯ. КУНГУРСКАЯ ПРОВИНЦИЯ. ПЕРМСКИЙ ДИСТРИКТ. УСТЬ-КОЙВА. 16 августа 1749 года.
После Нижнего Новгорода мы ещё почти два месяца шли по Волге и потом по Каме. Не торопясь. Если уж отправили меня в здешние края, так надо мне и местную жизнь повидать. Задержались в Казани. Слободы вокруг города выгорели в апреле в большом пожаре. Вставший год назад на пост губернатора Степан Тимофеевич Греков энергично взялся за дело. Он опытен и бодр, но всё же, даже по моим временам, стар. Пришлось впрягаться. Пригодился мне здесь опыт «Питерских потопов». Так что я тут не только верфи, суконные фабрики, да новокрещенкие школы посещал. От Матушки успело даже письмо прийти. С благодарностью и указанием не задерживаться. Мол не своеволь, а спеши куда послали. Что ж. Я с момента моего попадания мечтал попасть на родной Урал.
В Казани я десятую годовщину попадания своего встретил. Помянул отца своего здешнего. Ведь, именно в день его смерти, я в своём времени умер, а здесь тело Карла Петера Ульриха Гольштейн-Готторпского занял. С тех пор и нет мне покоя. Всё куда-то еду. Чаще куда хочу. Но, когда и на сколько, тут уж по-прежнему тётушка моя Елисавета Петровна продолжает решать. Устал я уже от Её опеки. И от суеты здешней столичной, глупой и тягучей – УСТАЛ.
Так что вот проветриваюсь. Пусть ждёт меня «малая Родина», но, из Казани я не хотел ехать. Даже туда весточки от Лины шли долго, а как долго они будут плестись на Урал?..
Пермские земли ещё не Урал. Предуралье. Здесь тайга светлая. А вот за Камнем – родной мой «Седой Урал». Впрочем, и тут места дикие. Сейчас мы вёрст на пятьдесят выше Камасино, который в моё время до Чусового вырастет. Земли здесь были Строгановские. Два года назад здешние городки и земли по Койве, после раздела наследства, моему компаньону Сергею Григорьевичу отошли, как и завод в Билимбае. Туда мы пойдём, как здесь дела закончим.
