Как же вымотал её этот «партикулярный друг». Она бы и не выписывала его у Парижа, но дело задумано великое. И Жан-Жоакен ей нужен здесь и сейчас. Как свидетель и приманка, будь он проклят.
– Полноте, граф, – спокойно продолжила Елисавета, – у него в друзьях половина столицы, мне гнева на пустую болтовню летом хватило, хотела бы могла бы маркизу ещё в декабре голову за «слабоумную развратницу» снесть.
Вице-канцлер снова поклонился. Француз от него никуда не денется. А вот намек на напрасную опалу его брата ценная весть.
– Как там, Михаил Петрович в вотчине отдыхает? – меняя тему продолжила царица.
– Спасибо, Матушка, пишет, что здоровье поправил, – Бестужев немного замялся, но лучше уж он сам первым сообщит эту весть, – Анна Гавриловна двойню третьего дня родила.
– Анна Гавриловна? – напряглась собеседница, – Кого?
– Мальчик и девочка, – ответил Бестужев – точнее девочка и мальчик.
Императрица, прикинув что-то улыбнувшись спросила:
– И как назвали?
– В часть матушки жены брата дочку Домной, и в честь батюшки вашего, назвали сына Петром, – граф внутренне сжался весь.
– Хорошие имена! – радушно произнесла Елисавета, – поздравь «молодых», хотя нет сама поздравлю и подарки пошлю.
У Вице-канцлера отлегло от сердца.
– Отпиши брату что летом может приезжать сам в столицу, – продолжила даровать милости царица, – и подумай в какой земле ему место посланника нашего есть.
Бестужев поклонился.
– Ступай.
Вспотевший дипломат галантно выкатился в двери.
МОСКВА. КРЕМЛЬ. ТЕРЕМНОЙ ДВОРЕЦ. ПРЕСТОЛЬНАЯ ПАЛАТА. 14 февраля 1744 года.
Да Бестужевы умеют удивить! Всё напряжение от гнетущего багрянца стен тронной палаты у Елисаветы Петровны испарилось. Теперь бы ещё Корфа перетерпеть.
Граф вошел, и, после обычного приветствия и кивка Императрицы, начал речь.
– Всё исполнено, моя Государыня. Анна Леопольдовна и Антон Ульрих разделены в Ранебурге. Дочери оставлены при матери с Менгден.
– А Иван?
– Определён в семью. Алексей Григорьевич объяснил зятю в чём его честь.
– Ты лично смотрел, Николай Андреевич? – озаботилась Елисавета.
– Так точно, Государыня, на крайний случай все нужные люди на месте есть.
– Ну, даст Бог, не понадобится, – глядя на лик Христа, Императрица перекрестилась. – Но, смотри за этим. Дело, сам понимаешь…
Подполковник Корф поклонился.
Теперь самое трудное. Петруша может говорить что угодно, но это будет её души грех.
– Двинец?
– Найден, Государыня.
– Похож?
– Как близнец, – ответил Корф сухо.
– А как не умрёт?
– Недолго ему, Государыня, Вашей вины в том не будет, – выдохнул граф.
– Когда?
– Думаю скоро.
– Значит собираться надо, – собранно сказала Елисавета Петровна, – надеюсь за месяц всё будет кончено?
Корф кивнул и выпрямился.
– Идите, Алексей Григорьевич, – Императрица перекрестила его, – и не сомневайтесь, это не ваш, это мой крест.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 29 апреля 1744 года.
– И как я выгляжу?
Лина кивнула.
– Печально.
– Что ж. И ты там не наряжайся. Не праздник.
Невеста лишь хмыкнула.
– Что я, родственников не хоронила? В Германии мрут не меньше, чем в России.
Киваю.
– Да. Мои родители, например.
Впервые вижу Лину в смущении и некоторой растерянности. Досадует, что ляпнула лишнего.
Не подумав.
– Прости. Я не хотела.
– Ничего. Это было давно. В общем, прошу тебя, скорби умеренно. Ты ведь его даже и не знала лично?
Кивок.
– Но, он – ребёнок.
– Чужой ребенок. Они через одного мрут. Не надо показных страданий. Просто печально постоишь рядом со мной и гроб уйдет в последний путь.
– Что мне надеть к случаю?
– Дорогая, я в женских нарядах ничего не смыслю, как и любой мужчина. Красиво, глаз радуется и хорошо. А что как называется, я не знаю. Любой нормальный мужчина помнит только была ли женщина одетой или раздетой. И то не всегда.
Возлюбленная хихикнула.
– А серьезно?
– Просто печаль. Траур, но в меру. Там будет много публики, в том числе послы всякие заморские, и за нашей скорбью будут внимательно смотреть. Так что давай обойдёмся без театра.
Усмешка.
– Как скажешь, любимый. Когда едем?
– Через час. Ты успеешь собраться.
Кивок.
– Тогда я пошла собираться.
Придирчиво смотрю на себя в опустевшее от Лины зеркало. Державные похороны – дело зело ответственное.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ. 29 апреля 1744 года.
Моросит дождь. Холодный. Погода просто отвратная. Даже коренным жителям Санкт-Петербурга (если такие вообще имеются в природе) хочется немедленно удавиться от скуки и безысходности.
Процедура весьма печальна. Я сравнительно давно в этом времени, но, никак не могу свыкнуться с уровнем детской смертности. Младенцы и в моё время умирали с ничего. Просто захлебнулся в собственных слюнях. Лежал на спине. Или другое что. В третьем тысячелетии медицина могла много чего, но не могла даже объяснить СВДС – Синдром внезапной детской смерти.
