В чём смысл Бытия? Ну, хотя бы в том, чтобы Бытие хотя бы иногда не было Битиём. А это непросто.
Из хороших донесений этого месяца – золото нашли на Урале и в Карелии. До промышленной разработки очень далеко. Как говорится, Москва не сразу строилась, но важен сам факт – в России есть теперь собственное золото.
А золота с серебром нам надо очень и очень много. Нам, и, в частности, мне лично. Денежные бумажки можно отпечатать. Это не вопрос. Но, они лишь облегчают оборот, однако не отменяют их золотое и серебряное наполнение. Бумажки под воздух печатать смысла пока нет. Была бы война великая или ещё более великая стройка, тогда, может быть, а пока всё это ерунда. Лишь разгон инфляции за счёт ничем не обеспеченных бумажек. Россия пережила в своё время Медный бунт, когда казна решила, что народ – идиот и охотно согласится получать медные деньги, но платить за всё серебром. Трудящимся сие не понравилось. А тут просто бумажки. Доверия к ним ноль целых и фиг десятых. Приучать надо.
Кстати, о бумажках.
– Степан! Ну, что там?
Слышу крик из недр чудовища.
– Почти готово, Фёдорыч!
– Злой ты, Степан. Я бы уже чаю нам кликнул.
– Опосля! Давай запустим сие чудо! Катя моя всё равно в Петербурге!
Да, Катя в Петербурге. При Дворе. Мы как-то с ней расстались вдруг. Дело к этому, в целом шло, но, были варианты. Нам хорошо было вместе. Ну, во всяком случае, мне так казалось тогда. Я даже фантазировал на тему, готов ли бы я был, чтобы она стала по факту моей женой? Да, был готов. Все возмущения на тему, как может крепостная девка иметь выбор, я отметаю самым решительным образом. Как крепостная девка она мне была не нужна. А как вольная Голштинская дворянка она выбрала Нартова. И я её отпустил.
Да и не ужились бы они с Линой никак. Каролина бы раздавила её однозначно. Катя это прекрасно понимала, потому и покинула меня. От греха, как говорится.
Видимся теперь иногда почти постоянно. Она жена моего друга Нартова, а также главная по чаю при Императрице, так что всяк мой визит в Зимний дворец неизбежно приводит к нашим встречам. И не скажу, что у меня не шевелится ничего в душе. И не только в душе.
Ладно, пустое.
Чем мы со Степаном заняты? Монтируем в большом сарае огромный механизм с паровым двигателем. Прообраз будущей фабрики.
Ну, «мы монтируем» – это я грешу против истины. Тут хватает и без нас с Нартовым кому работать ручками. Но, Степан всюду. Везде нужно посмотреть, проконтролировать, убедиться, похвалить или дать… э-э-э… нагоняй. У него хорошо получается, потому я не лезу не первый план. Негоже Цесаревичу и прочему Кронпринцу с Герцогом и Принцем, лезть в масло и мазут. Моё дело – руководить, как делали это до меня и будут делать после меня все приличные люди.
– Степан! Сколько ждать?
Крик:
– Фёдорыч! Три четверти часа! Не больше!
Понятно. То есть часа два. А говорил, что почти готово. Ладно, не буду стоять у него над душой, он знает, что делает.
Сладко потягиваюсь.
Погода прекрасна. Виды прекрасны. Где моя прекрасная Лина?
Лину я нашёл в её кабинете. Её кабинет – это нечто. Спрашивается, есть рядом лаборатория, зачем же ты тащишь в кабинет колбы и пробирки всякие с записями о ходе опытов и экспериментов? А ей так удобнее и ближе. Мысль пришла, шаг – и ты в будущем. Шучу, конечно, машину времени мы ещё не изобрели, но, разве это останавливает истинного учёного?
Спрашиваю на немецком:
– Привет, любимая. Чем занята?
Поцелуй.
– Привет, любимый. Думаю, поставить химический опыт касаемо…
Закрываю её уста новым поцелуем.
– Любовь моя, мы договаривались – никаких химических опытов с твоим личным участием. У тебя есть люди. Не хватает, чтобы ты надышалась какой-то ерунды ядовитой. Нам нужен здоровый Наследник. Ты мне обещала.
На удивление, Лина смиренно кивает.
– Прости. Хорошо.
– Вот и славно. Пойдём лучше погуляем. Погода просто чудесная.
…
Ораниенбаум – прекрасное место. Особенно летом. Теперь у меня два любимых места в мире – Ново-Преображенское и Ораниенбаум. Два моих дома. Мне хорошо здесь. И там.
– Петер, а ты чем был занят с утра?
Вздыхаю.
– Степан обязался запустить нашу машину. Пока возится. Хотя два часа назад сказал, что всё готово.
– Любимый, не суди строго. Ты сам учёный и техник. Всякое бывает.
– Это да. А вон и Нартов бежит. Порадует чем-то. Или нет.
Лина усмехается.
– Посмотрим.
Крик Нартова на русском:
– Фёдорыч! Готово! Запускать?
Киваю.
– Запускай, что с тобой делать. – Лине, по-немецки – пойдём, посмотрим?
Она лукаво на меня смотрит.
– А это не опасно? Я ведь тебе обещала.
Пожимаю неопределённо плечами.
– Если котёл взорвётся, то он за каменной стеной в соседнем сарае. Вряд ли он так взорвётся, что поразит нас. А, вообще, не должен. Проверяли и испытывали. Это, моя любовь, механика, а не химия твоя непонятная.
Смех.
– Ой-ой, сколько раз за год взрывались твои машины?
– Не придирайся. Это были эксперименты. Так, что там, Степан?
Переходить на русский я уж не стал. Нартов прекрасно говорит по-немецки. Как, впрочем, и все вокруг меня. Даже Императрица в присутствии Лины. Язык – это средство коммуникации, а не самоидентификации.
