Голиков не помнил, как очутился на улице. Последнее, что он успел заметить, был хозяин, который замер у столика с брошенной газетой, а из тарелки в его руках шел пар.
«Что же делать?» — думал Голиков. Тот кусок хлеба, который он съел с горчицей, был всей его едой за минувшие сутки. А теперь он остался и без обедов. На дне чемодана вместе с пистолетом лежал серебряный полтинник. Но Голиков берег его на самый крайний случай и даже старался не вспоминать, что полтинник у него есть.
Можно было продать пистолет. За него бы дали не меньше ста рублей. Многие владельцы лавок, опасаясь грабежей, спешили обзавестись оружием.
Но отдать в чужие руки маузер, который служил верой и правдой пять с лишним лет, было то же самое, что отдать коня или собаку, которые много раз спасали тебе жизнь.
«Попросить в долг у Галки? — размышлял Голиков. — Нет... Дать телеграмму отцу?»
На телеграмму как раз хватило бы серебряного полтинника. И отец тут же прислал бы тридцать-сорок рублей. В их ожидании Голиков одолжил бы немного у хозяйки. Правда, он и так ей задолжал за квартиру, но она бы ему поверила. Она видела, что он трудится, не пьет, не водит никаких компаний, и верила, что он пробьется. Но идти на попятную мешала гордость. А он и теперь не думал сдаваться. И Голиков направился к Витебскому вокзалу.
Была уже середина дня. Надежд, что его примут в артель, не было никаких, но он помнил обещание бригадира. «Попрошусь хоть на полдня. Скажу, что дела мои никуда». Грузчикам он в этом признаться мог.
Когда на вокзале Аркадий Петрович неуверенно подошел к товарным вагонам, там царила суета: из теплушек выносили и грузили на подводы мешки с чем-то белым.
— Поберегись! Поберегись! — заорали на Голикова сразу с двух сторон.
Он отскочил в сторону. И тут на него налетел бригадир.
— Аркашка! — заорал он. — Где тебя, собачий хвост, мыши носят? Парня у меня вчерась ящиком зашибло. А я никого не беру, жду тебя. Давай носи мешки с цементом.
Голиков торопливо сбросил брезентовый плащ, который заменял ему шинель, выручал от дождя, но почти не грел. Аркадий Петрович положил его в общую кучу, на одежду остальных грузчиков, и поднялся по широкой доске в вагон. Там полноватый парень в бескозырке подхватил с пола мешок и мягко опустил его на согнутую спину Голикова, которому показалось, что на него погрузили целый дом.
— Держишь? — спросил парень. — Семьдесят кил.
— Держу, — сдавленно ответил Голиков, подхватывая снизу мешок руками.
Он двинулся к распахнутой двери, ступил на доску. Она под ним качнулась. Парень заботливо поддержал Голикова и здесь. Аркадий Петрович ощутил: доска под ним прогибается от каждого шага, а мешок толкает вперед, словно хочет вогнать лицом в щебенку между рельсами.
Но Голиков все же спустился на неровную, усыпанную мелкими камнями землю, повернул налево, добрел до воза. Там чьи-то ловкие руки сняли ношу. Аркадий Петрович с трудом разогнул спину. Перед глазами плыло. Рубаха и старый френч были мокрыми. Он не представлял, что носить мешки ему так тяжело.
Еще не отдышавшись, Голиков направился к вагону, уступая дорогу грузчикам, которые шли навстречу с поклажей. Он почти взбежал по доске в вагон, точно кто-то мог отнять его мешок.
— Не спеши, — заботливо предупредил его белобрысый. — Побереги силу. Пока не разгрузим этот и еще один вагон, шабаша не будет.
— Я понял, — ответил Голиков.
И второй мешок он нес плавно и менее торопливо, но галька, насыпанная между шпал, стала подозрительно мягкой и будто вминалась под баретками, как глина. И Голиков чувствовал, что его пошатывает. Горячий пот заливал глаза. Донеся мешок до телеги, Аркадий Петрович повернулся к возу спиной, чтобы сбросить, и едва не уронил поклажу на землю.
— Ты что, пьян? — заорал на него грубый голос.
А другой — спокойный, с хрипотцой — ответил:
— Не пьян. Просто жрать хочет. По морде не видишь, что ли? Сам давно ли нажрался?
Но этот короткий диалог Голиков слушал, куда-то словно проваливаясь, а на самом деле падая в голодный обморок и медленно опускаясь возле телеги на землю.
Потом он с мокрым от воды лицом сидел на ящиках возле разгруженных вагонов, и старый грузчик в кепке кормил его хлебом, чесночной колбасой и желтыми антоновскими яблоками, то и дело протягивая синий умывальный кувшин с водой:
— Ты пей водичку, пей, еда посуху не пользительна.
Впервые за полтора месяца Голиков почувствовал, что наелся до отвала.
— Сколько я вам должен? — спросил он, имея в виду, что расплатится, когда получит за работу.
— Ничего ты не должен. Это твой обед. Питаемся мы артельно. И потом, у нас такой закон: разбился ящик — он в пользу грузчиков. Так что кушай от души. Еды много.
Но Голиков больше не хотел, кроме того, он тревожился, что из-за обморока ему скажут: «Ты слаб, мы лучше возьмем здорового».
— Накушался? — заботливо спросил старик. — Тогда иди, носи полегонечку. Ты малый старательный, мы видим. Ежели сегодня мало сделаешь, завтра наверстаешь.
Голиков понял, что его приняли в артель. И он проработал в ней одиннадцать дней, пока не поправился зашибленный ящиком Денис.
