Кирбижеков стоял у маленького окна с выбитым стеклом и держал в руках свою трехлинейку. Заруднев, ничего не спрашивая, отбросил кол, которым была подперта дверь, и вбежал в мыльню.
На полу, лицом вниз, со связанными руками, замер Соловьев. На спине его нижней рубашки расплылись два пятна.
— Ты что наделал?! — удивленно спросил Заруднев Кирбижекова, который вошел за ним следом.
— Улица начал стрелять. Соловей голова бил окно. Я бояться...
— Но он же не мог со связанными руками вылезти в маленькое окно!
— Я бояться — Соловей бежи...
Заруднев нагнулся, перевернул Соловьева — «император тайги» был мертв. На лбу его остался рубец от удара по раме, а на лице и в открытых глазах застыло выражение укоризны.
Николай Ильич закрыл Соловьеву глаза и держал руки у него на лице, пока оно не остыло.
Четверо из отряда Соловьева сдались сами. Остальные бежали.
Вечером Соловьева и Чихачева похоронили тут же, в Форпосте, за оградой кладбища, на спуске к реке.
Заруднев составил рапорт о случившемся, в котором разделил вину поровну с Кирбижековым, и напился до бесчувствия.
Николай Ильич был готов ликвидировать Соловьева, пожертвовав, если бы понадобилось, своей жизнью. Он смирился с тем, что если его, Заруднева, убьют, то он будет похоронен на том самом форпостовском кладбище, возле которого был теперь закопан бывший «император тайги».
Взяв без единого выстрела Соловьева в плен и получив редкую возможность подарить жизнь вчерашнему противнику, который причинил много зла, но сам, как выяснилось, был жертвой загадочных и, без сомнения, темных сил, Заруднев не предполагал, что так нелепо его потеряет.
А по Хакасии уже неслось со скоростью света: «Соловей убит...»
Была прислана специальная комиссия, которой поручили удостовериться, что в Форпосте действительно убит Иван Соловьев. Комиссия вскрыла могилу. Извлекли и омыли тела. Фотограф из газеты по заданию ГПУ сделал снимки. Их сравнили с теми, которые имелись. Ошибки не было: Соловьев и Чихачев. «Красноярский рабочий» поместил очерк с портретами Заруднева, Соловьева и Кирбижекова.
В ходе расследования обстоятельств гибели «императора тайги», а также в результате допроса пленных выяснилась одна страшная подробность. Чтобы семья не была помехой и не могла быть взята в заложники, Соловьев ее умертвил. В «горно-партизанском отряде» в опасные моменты женщин и детей убивали и раньше. Под конец очередь дошла и до семьи самого «императора тайги». Кому Соловьев это поручил, осталось неизвестным. Были застрелены жена и двое детей. Видимо, та же участь постигла и старика отца, который помогал сыну, выполняя в тайге обязанности завхоза.
Дочитав в газете «Красноярский рабочий» статью о том, как был пойман и нелепо убит Соловьев, Голиков почувствовал, что не может больше ни минуты сидеть в библиотеке. Он сдал подшивку и вышел в Екатерининский сквер, названный так потому, что посередине его стоял памятник Екатерине Второй. Императрица высилась в полный рост со скипетром в руке, а у ее ног по кругу разместились выдающиеся деятели той эпохи: Потемкин, Державин, Орлов, Дашкова, Суворов. Обычно Голиков любил, выйдя из читального зала, разглядывать лица людей, которые жили почти два столетия назад, но сейчас мысли Аркадия Петровича были в Форпосте.
Сначала он ощутил острую душевную боль, что не ему довелось провести эту последнюю операцию и что он так и не увидел Соловьева, о чем мечтал. И в этом Голиков, не лукавя перед собой, завидовал Зарудневу. Но Аркадий Петрович отдавал себе отчет, что провести заключительную операцию он бы, наверное, не смог. Не потому, что ему недостало бы воли и смелости, и не потому, что Бог обидел его силой, а потому... что он не смог бы напропалую несколько суток подряд пить с «императором тайги». Нервная система такой нагрузки не выдержала бы...
«Все, — сказал себе Голиков, — Соловьева больше нет. И соловьевщины больше нет. И точка на этой истории, которая всем обошлась слишком дорого. В том числе и мне. Быть может, я когда-нибудь о Соловьеве напишу. А сейчас не хочу о нем даже думать».
