– Махмуд-уста не был моим отцом, – сказал сообразительный Серхат-бей. – И с чего бы мне бояться?
– Однажды летом тридцать лет назад я начал считать Махмуда-усту своим отцом, – сказал я. – Мой отец меня бросил. Какие у вас отношения с вашим отцом?
– Отдаленные, – сказал Серхат-бей, глядя перед собой.
Может быть, он хотел вернуться к Рыжеволосой Женщине и своим друзьям-театралам? Может быть, я слишком много вопросов задавал этому юноше? В зале стоял непрестанный гул голосов, который бывает на встречах земляков и в барах после матча.
– Как ты познакомился с Махмудом-устой?
– Он собирал вокруг себя детей и рассказывал истории. Я сам пошел к нему домой. Правда, испугался, когда впервые увидел его сломанное плечо.
– Я боялся историй Махмуда-усты, – пробормотал я, – в конце концов его истории становились реальностью.
– Что значит – становились реальностью? – спросил Серхат.
– Все, что было в рассказах Махмуда-усты, потом случилось со мной в жизни. А еще я боялся колодца Махмуда-усты. В конце концов я не выдержал и убежал от него. Ты знал об этой истории?
– Знал, – сказал он, пряча от меня глаза.
– Откуда?
– Мне рассказал об этом сын Гюльджихан-ханым Энвер. Он работает здесь бухгалтером. Махмуд-уста был ему как отец. Они долгое время были очень близки.
– А этот Энвер-бей сегодня был здесь?
– Нет. Он не собирался сюда приходить.
– Почему?
Я долго думал, почему мой сын не пришел сюда. Я рассердился на него. В то же время я чувствовал, что мой гнев может быть несправедлив, и хотел увидеть сына, а к тому же мне хотелось как можно скорее уехать из Онгёрена.
– Серхат-бей, пока не поздно, покажите мне этот наш колодец, – попросил я.
– Конечно.
Он поднялся и вышел. Рыжеволосая Женщина внимательно следила за мной с другого края стола. Я сделал еще несколько глотков ракы, съел кусочек брынзы и, выйдя на улицу, в начале темного подъема увидел Серхата.
Мы с моим провожатым молча шли мимо теней, темных закоулков и воспоминаний. Я никак не мог понять, в какой стороне холма находится дорога, по которой мы поднимались, и в какой стороне колодец, и винил во всем свою затуманенную ракы голову.
Мы шли вдоль некрашеного забора, мимо сада с бетонными дорожками, деревья которого окрасились в розовый цвет из-за света неоновых вывесок, мимо какого-то склада. Увидев в темной витрине парикмахерской наши с моим провожатым тени, я заметил, что мы с ним одного роста.
– Как давно вы знаете Энвер-бея? – спросил я у театрала-любителя.
– С тех самых пор, как я знаю себя. Я коренной житель Онгёрена.
– Что он за человек?
– Почему вы спрашиваете?
– Я знал его отца, Тургай-бея, – сказал я. – Тридцать лет назад они тоже были здесь.
– По-моему, самая большая проблема Энвера не его отец, а его отсутствие, – сказал смышленый Серхат. – Он необычный человек, этот наш Энвер.
– Я тоже рос без отца, но не могу сказать, что чем-то отличаюсь от других, – сказал я.
Серхат за словом в карман не лез:
– Конечно же, вы не такой, как все, потому что вы богатый. Наверное, Энвер заботится о том, чтобы не стать таким богатым, как вы.
Может быть, умница Серхат пытался сказать мне, что Энвер беден и поэтому с ним так сложно? Или же Энверу не нравятся такие люди, как я, которые в жизни думают только о том, чтобы заработать деньги, и поэтому он не пришел сегодня на собрание?
Я переваривал в голове второй вариант и неожиданно увидел, что мы приблизились к заветному месту. Вновь колючки и сорняки, которые были здесь тридцать лет назад, только сейчас они торчали по краям асфальтовой дороги.
Интересно, рассказывала ли Рыжеволосая Женщина нашему сыну Энверу о том, что его дед, то есть мой отец, был романтическим идеалистом, который за свои политические воззрения сидел в тюрьме? Сердце мне жгло предположение, что она представляла и отца своего сына, и его деда плохими и поверхностными людьми. Я сердился на сообразительного Серхата-эфенди, который заставил меня все это переживать.
– Вот! – выпалил я. – Последний поворот перед нашим колодцем.
– В самом деле? – спросил внимательный Серхат. – Какая случайность! Ведь здесь находится и дом, где одно время жил Махмуд-уста.
Он указал на склад, фабрику и группу домов, очертания которых терялись во тьме. Я заметил в стороне старое ореховое дерево, под которым я некогда дремал после полудня. Оно разрослось за тридцать лет и оказалось за забором одной из фабрик. Между тем в том направлении, куда я смотрел, загорелись бледные огни в окнах сохранившейся с прежних времен лачуги.
– Махмуд-уста долго жил здесь с семьей, – сказал Серхат. – Энвер с Гюльджихан-ханым часто приходили к нему на праздники. Я познакомился с Энвером в саду Махмуда-усты.
Меня забеспокоило, что парень опять говорил об Энвере.
– Махмуд-уста в этом доме рассказал нам историю из священного Корана о принце, который бросил своего отца в колодце на смерть, – не унимался Серхат-бей.
– Такой истории нет ни в Коране, ни в «Шахнаме», – сказал я.
– Откуда вам знать? – спросил Серхат. – Вы что, верующий человек, читаете Коран?
Я понял по его агрессивному тону, что юноша находится под большим влиянием моего сына Энвера.
