До конца дней не забудет Андропов той октябрьской ночи пятьдесят шестого, когда в мятежном Будапеште его автомобиль обстреляли и, вместе с атташе и водителем, он вынужден был пешком добираться до посольства. А в ноябре снайперские пули прошли лишь в нескольких сантиметрах у него над головой, когда он сидел в своем кабинете. И нервный срыв у Тани, от которого она так и не оправилась, и запои Игоря. А главное — потрясение от понимания того, как быстро может рухнуть, казалось бы, незыблемый режим.
Однако не эти воспоминания тревожили сейчас Юрия Владимировича, а странные события в Ленинграде. Казалось бы, он давно ждал чего-нибудь подобного. Реформы, затеянные начальством — это одно, но ему всегда хотелось инициативы снизу. Ведь любые изменения народ тем легче воспринимает, чем меньше на него давят сверху. И вот, похоже, такая инициатива появилась, но от кого! От сыночка отставного полковника, преподавателя марксизма-ленинизма в Военно-техническом училище. И не в том закавыка, чей он сыночек, этот Чубайсов, а в том, что сам пацан был замаран на фарцовке и… вдруг сдал назад.
Казалось бы, эка невидаль. Мало ли таких хитрованов, которые, чтобы избежать наказания, начинают изображать бурную общественную деятельность, лезут на трибуну с бессмысленными предложениями, громче всех выступают на комсомольских собраниях. Да в том то и дело, что предложения этого рыжего отнюдь не бессмысленны. И продвигает он их не для галочки. Правда, не это самое странное. Куда страннее, что Чубайсов-младший один из активных членов ленинградского «экономического кружка», где студентики вслух восторгаются западной моделью экономики.
Понятно, что все они давно на крючке. Цвигун в своих сводках по деятельности Пятого управления регулярно посвящает этим школярам из Ленинграда и их московским дружкам хотя бы по несколько строк. Правда, мог бы и поподробнее, писатель. О своих подлинных и мнимых подвигах во время войны Цвигун повествует куда красочнее. Сейчас все лезут в писатели да в сценаристы. Мало им Семенова со Штирлицем. Если уж Лёне покоя литературные лавры не дают. Скоро получат советские читатели подарочек… Ладно. Чем бы дитя себя не тешило, лишь бы не вешало.
Стар он стал… Мысли расползаются, как тараканы, вместо того, чтобы двигаться стройными рядами от задачи к задаче. Итак, кружки эти, несомненно, антисоветские. Хотя никаких политических требований, эти ушлые пацанята не выдвигают. Пока. Они даже не на Запад смотрят, а скорее — на Юго-Запад, в сторону Венгрии и Югославии. До поры до времени. Главное, пресечь любые попытки выхода ни них спецслужб стран вероятного противника. Пока что таких попыток не зафиксировано, но не является ли активность Чубайсова попыткой заявить о себе именно за бугром? Недаром же он рвется выступить на Всесоюзной комсомольской конференции.
Андропов снял трубку вертушки, установленной в салоне автомобиля.
— Дежурный по центральному аппарату, — отозвался в наушнике бодрый голос.
— Где остановился первый секретарь Ленинградского обкома?
— Минутку, товарищ Первый.
Ответ был получен минуты через три. Положив трубку, председатель КГБ сказал шоферу:
— Володь, давай поворачивай.
И назвал адрес. Через двадцать минут, Андропов вышел во дворе малозаметного дома в тихом, правда, тщательно охраняемом переулке. Дверь «ЗИЛа» он отворил сам. Не любил, когда перед ним лебезили. Шофер знал это, но тоже вышел из салона, так как глава всесильного ведомства ездил без охраны. Здесь можно было не слишком беспокоиться. Ведь это один из домов, где негласно останавливались в столице первые секретари обкомов партии. И все же бдительность есть бдительность. Поэтому Володя внимательно осмотрел маленький зеленый дворик. Все спокойно.
Они прошли с «товарищем Первым» к подъезду. И через несколько минут уже стояли у солидной, обитой кожей двери. Звонок. Миловидная горничная пропустила их в прихожую, ни о чем не спрашивая. Случайные люди в этот дом просто не попадают.
— Григорий Васильевич дома? — вежливо осведомился Андропов.
Избавиться от Маргариты оказалось не так-то просто. Не успел я расслабиться после трудного дня, как в дверь номера постучали. Соседа, как ни странно, уже не было. Храпел, храпел, и вдруг подорвался, как ошпаренный, оделся и куда-то усвистал. А я уж было решил, что он валяется на своей койке день и ночь, как пришитый. По крайней мере, сейчас в номере можно было нормально дышать, хотя я все равно распахнул окно на распашку, наслаждаясь прохладным вечерним воздухом. И вот пришлось идти открывать дверь.
— Приветик, надежда советской молодежи!
Королева Марго была в своем репертуаре. Вернее — в пеньюаре. По крайней мере, это слово пришло мне в голову при виде практически прозрачного, ничего не скрывающего одеяния. Похоже, она слегка поддала для храбрости и смотрела так жалобно, что я поневоле посторонился, чтобы пропустить ее в номер. Ну не выпихивать же ее в коридор в таком виде. Она вошла на нетвердо стоящих ногах и тут же плюхнулась на соседскую койку.
— У тебя нет ничего выпить?
— Ты же знаешь, я не пьющий.
