Жанис Пильпук после истории с бородой произносит первое слово:
— Одной глоткой меньше. То-то и оно-то.
Раз уж такой тихоня предлагает…
Время идет. Огуречного мужика все нет. И тут он появляется в дверях сарая. Мы сразу понимаем, сейчас Андрей не запоет.
— Слышу, собака скулит. Иду, гляжу — лежит. Не успел коня перевязать. Вайдав бежит навстречу, хвостом машет, но скулит.
Занимается утро. Нельзя покойника оставлять на лугу. Мужики достают носилки. Те самые, которыми столько камней, гравия и глины перетаскано. Они коротки для человека. Но Отшельник уже раздобыл доски, чтоб положить поперек. Все молчат. Да и не знает никто, что в таких случаях следовало бы сказать. Первый не выдерживает Пролаза:
— Рейнис всегда говорил, что нельзя надсаживать сердце. От загону и лошадь падает.
Мне кажется, он хочет заглянуть Ольге в глаза.
Рейнис тяжел. Покойники всегда кажутся тяжелыми. У опушки леса останавливаемся. Ночь проведена не за стаканом молока.
У Пильпука в руках скрипка. У Прициса под мышкой труба. Порядочный мастер не бросает инструмент даже в минуту волнения.
Тишина невыносима. Пильпук и Прицис, как сговорившись, начинают играть.
Потом мы снова идем. И звучит скрипка, и звучит труба. И скулит Вайдав.
И еще раз нам нужно отдохнуть. Музыке тоже. И мужики должны что-то сказать, потому как женщины в такие мгновения только и знают что рыдать, слова разумного из них не выжмешь.
Андрей Куга начинает издалека:
— Это огуречное поле, которое мы не успели прополоть до Иванова дня, можно было бы закончить в два дня. Теперь не выйдет, надо поминки править. Ладно уж.
Пильпук разговорился — не узнать:
— Да, летом долго держать нельзя. То-то и оно-то.
