Соколов каждый раз с болью в душе ждал, что «тридцатьчетверка» замолчит. Но она упорно не хотела умирать. Экипаж Шурыгина стрелял снова и снова. А потом немецкие танки прорвались в центре.
Алексей схватил пулемет, когда рядом упал красноармеец с простреленной головой. Он стал стрелять в гитлеровцев, которые подходили к баррикаде. Немцы залегли и принялись отползать назад.
Но тут к завалу подошли их танки. Сейчас они перевалят через это слабое препятствие. Многотонные машины снесут обломки и выйдут на площадь.
Лейтенант увидел, как поднялся какой-то красноармеец со связкой гранат и бросился вперед, прямо под гусеницы головного танка. Грянул взрыв! Машина встала, но ее стала обходить другая. На баррикаде снова поднялся солдат в маскировочном костюме, разорванном в клочья. Но он не успел шагнуть вперед, его свалила пулеметная очередь. Связку гранат подхватил товарищ и бросился под гусеницы второго танка.
«Последнее наше оружие, – подумал Соколов, стреляя короткими очередями. – Граната только называется противотанковой. Да, в ней больший заряд, чем в противопехотной, но докинуть такую тяжелую штуковину из укрытия до танка, приближающегося к тебе, просто невозможно. Бросить ее надо так, чтобы она упала под гусеницу или на мотор сзади, от удара не свалилась, а осталась лежать. Чтобы наверняка остановить вражеский танк, приходится погибать самому, бросаться под гусеницу. Фашистам никогда не понять, почему советские солдаты так поступают».
Алексей полз в дыму, искал полные диски для пулемета. Он не видел, как капитан Белов поднял десятерых бойцов и кинулся в рукопашную на врага, когда фашисты сумели подойти к самой баррикаде, как на помощь комбату пришел танк из взвода Полетаева. Он буквально вломился в рукопашную, уничтожил не один десяток гитлеровцев и остался стоять в дыму. Белов упал с простреленной грудью, но все еще сжимал в руке пистолет.
Стрелял из винтовки и каждый раз метко поражал вражеских солдат старик Егоров. Бывший вахмистр был суров и сосредоточен. Когда немцы отошли, он пополз и попытался вытащить тело комбата, но у него не хватило на это сил.
Соколов вышел из дыма с чьим-то автоматом, попавшимся ему под руку. Он сразу увидел, что на баррикаде с оружием в руках лежат и ждут врага всего пять красноармейцев. Измученные, почти все раненые, с грязными, насквозь пропитанными кровью повязками на головах, руках, ногах.
Двое красноармейцев принесли и положили у стены тело Белова. Рядом с командиром роты остановился Логунов, прикрыл рот рукой и кашлянул.
– Как «Зверобой»? – спросил Алексей.
– Норма, только боезапас на исходе.
– Посмотри, что с другими танками, и мне доложи, – приказал Соколов и пошатнулся от головокружения.
Он вспомнил, что его, оказывается, контузило там, на втором этаже дома, когда рядом разорвался снаряд.
– Я пойду, посмотрю, что у нас с ранеными, – сказал лейтенант и спустился в подвал.
Раненые лежали вдоль стен. Их было много, больше двадцати человек. В основном тяжелые, почти все без сознания. Те, которые не отключились, просили пить, стонали, пытались узнать, как идет бой. Боец с перевязанными руками носил воду по подвалу. Помогала ему девочка Настя с заплаканными жалостливыми глазами.
– Дяденьки, потерпите. Вам больно, но вы же солдаты!
Боец, который нес воду, пошатнулся и упал бы, если бы Соколов не подхватил его.
– Я сейчас, товарищ лейтенант, – прошептал побледневший красноармеец. – Только присяду, и пройдет. Я вернусь на позицию, вы не сомневаетесь! Я могу еще…
– Как там, наверху? – спросил чей-то голос, удивительно сильно звучащий здесь, среди искалеченных, умирающих людей.
Алексей подошел к красноармейцу с лицом, перевязанным так, что не видно было глаз, присел на корточки возле него и похлопал по руке.
Боец встрепенулся, застонал и спросил:
– Кто это?
– Лейтенант Соколов, танкист, – ответил Алексей.
– Фашистов отбили?
– Все нормально, лежи, солдат. Скоро придут наши, всех отправим в санбат. Еще не родился тот фашист, который мог бы нас переломить!
– Хорошо. Хуже нет помирать, когда знаешь, что их верх будет. Нет, теперь не страшно. Один черт всех перебьем. Иди, лейтенант, нечего с нами тут. Воюй, а уж мы тут как-нибудь. Вот возьми, тебе нужнее, – раненый сунул что-то холодное и твердое в руку Соколова.
Тот опустил взгляд и увидел гранату.
– Для себя берег, для нас, но это теперь не важно. У вас там каждая на счету.
Красноармеец, вбежавший в подвал, поискал глазами, а потом позвал вполголоса:
– Товарищ лейтенант!
Соколов поднялся и подошел к нему.
– Товарищ лейтенант, вам лучше подняться наверх. Вы теперь последний у нас офицер остались.
Алексей поднялся по лестнице, вышел на площадь и услышал голос, звучащий где-то за ближайшими домами, усиленный громкоговорителем, твердивший по-русски, но с чудовищным акцентом:
– Русский командир, сопротивление бесполезно. К вам идет парламентер. Не стрелять. Нам нужно говорить. Русский командир…
Лейтенант отдал красноармейцу свой автомат, расправил ремень на танкистской куртке, отряхнул колени и с сомнением посмотрел на кровь, засохшую на груди и правом плече.
