Кека и всегда-то говорил зычным голосом, а сейчас, увидев сквозь пролом в стене, что возле плотницкой мастерской, расположенной шагах в ста-полутораста от его дома, греются на солнце односельчане, не принадлежащие к касте брахманов, он нарочно заговорил еще громче. Не успел я закончить фразу, как он прокричал:
— А что, я должен, по-твоему, нос повесить, нюни распустить, как баба? Пускай, пускай жгут наши дома! Мы их снова отстроим. Посмотрим, кто отступится первым — они или мы. Эти сукины дети глазеют на нас и гогочут, но ничего, скоро настанет их черед! Нас перемалывают на мельничных жерновах, а они трясутся в веялке, дожидаясь той же участи. Кто-нибудь еще обломает им рога! В один прекрасный день махары и манги соберутся да пожгут ихние дома!
От крика у Кеки надулась жила на лбу; его и без того красные глаза налились кровью.
— Только зачем этого дожидаться, Шанкар? — продолжал свою громогласную речь Кека. — Знаешь, как я поступлю? Возьму факел да спалю дома этих мерзавцев. Что теперь с меня взять? Что они мне сделают? Денег у меня больше нет, дома нет. Чашки и той нет, воды не из чего напиться!
Почувствовав себя неловко, я попытался вполголоса унять разошедшегося Кеку:
— Но разве эти поджигатели, Кека, были здешними? Я слышал, они пришли из других деревень.
— Да, но здешние-то и подбили их прийти! Если бы все наши односельчане вышли им навстречу с топорами да палками, разве посмели бы те войти в деревню и поджечь наши дома? Но односельчане решили, что так нам и надо. Они даже в деревню не изволили вернуться с полей — остались стоять там, взобрались вон на тот холм и глазели издалека. Но только нас, брахманов, голыми руками не возьмешь! Мы — как кактус: разрежьте нас на части, выбросьте в пустыню, мы и там снова вырастем!
Пока мы разговаривали, черный напиток в котелке забурлил и чуть не вылился через край. Джанакикеку концом своего выцветшего сари подхватила котелок и, сняв его с огня, разлила чай в две медные чашки, процедив через грязноватый кусок материи. Потом она добавила в каждую чашку несколько капель молока и подала их нам.
Выпив чаю, сваренного над очагом из обгорелых балок, я встал и начал прощаться. Но в этот момент в дверном проеме показался младший брат Рамукеки, Кондукека. Подобрав своей сломанной и криво сросшейся рукой край дхоти, Кондукека шагнул через порог и улыбнулся при виде меня.
— А, вот и наш храбрец! Явился наконец! Что бы тебе прийти немного пораньше. Мы, брахманы, сплошь трусы. У нас тут восемь домов спалили, а ни один человек не вышел с палкой, чтобы прогнать их. Я им всем твердил: был бы здесь наш Шанкар, он бы один десятерых уложил!
В молодости Кондукека был известен как любитель борьбы. Его увлечение кончилось тем, что он сломал себе руку. По части хвастовства и всяческих преувеличений он не знал себе равных. У него была манера, иронизируя, расхвалить кого-нибудь до небес. Этот человек ничего не принимал всерьез, все превращал в шутку. Даже сейчас, после всего, что случилось, на лице у него играла улыбка.
— А что же сам-то Кека не преградил им дорогу? — поддразнил его я.
— Прошли наши денечки, дружок, — отвечал Кека. — Нету в нас былой удали. О, будь я прежним сорвиголовой!
В храме Марути нашли приют четыре семейства брахманов: два с верхней улицы и два — с нижней. Вот, словно паломник, расположился на веранде храма тощий как жердь Бхуджанга — астма вытянула из него все соки. Он поселился здесь со своей ворчливой женой и умственно отсталым сыном, мальчиком лет десяти. На другой веранде устроился с дочерью Баджи Рао. Во время большой эпидемии он потерял в течение нескольких дней жену и четверых взрослых сыновей. С тех пор Баджи Рао, так и не женившись, жил с дочерью, Ситабай, которая овдовела в ранней юности и оставалась чиста, как промытый рис. Ситабай дула в печку, пытаясь разжечь сырые дрова. Этот маленький храм стал домом для Дхондуаджи, Рамукеки и Кесукеки. В темных его помещениях люди ходили взад и вперед, занимались домашними делами, стряпали, мылись.
Я присел на приступок у дверей храма.
— Выбрал времечко, чтобы прийти! Ну полюбуйся, как мы живем! — Ситабай всегда говорила так, будто ее душит гнев. Фигурой и всем обличьем она напоминала женщину из племени патанов. Разговаривая, она смотрела куда угодно, но только не в глаза собеседнику.
Ее отец в одном лишь дхоти, повязанном вокруг бедер, сидел, прислонясь спиной к столбу и обхватив колени руками. На его подбородке и щеках серебрилась щетина.
— Что творится в Пуне? — спросил он.
— То же, что и здесь.
— Да, но там как-никак государственная власть под боком. А мы тут остались живы только потому, что эти разбойники сжалились над нами. Там-то такого произойти не могло. Там все есть: полицейские, солдаты, тюрьмы…
— В Нандавади тоже прибыл отряд полицейских.
— Ну что это за полицейские, что это за отряд! — пренебрежительно заметил Баджи Рао. — Какая уж полиция у маленького княжества!