В этот момент показалась старая Саву Каранди — она брела мне навстречу. Саву тоже увидела меня, подошла, потрепала по щекам, сказала «Ала-бала», отгоняя злых духов. Со слезами на глазах она проговорила: «Пришел домой? Вот и хорошо. Твои живут у Патила» — и, ничего больше не добавив, закрыла лицо концом сари и пошла своей дорогой. Еще двадцать шагов — и я увидел наш дом. Сердце пронзила острая боль. Уцелели только стены, все остальное сгорело. Дерево ним посреди двора обуглилось. Голое, с торчащими обгорелыми сучьями, оно словно воздевало руки к небу. Веранда, внутренняя комната, кухня — все выгорело. Остались одни головешки да кучи пепла. Дом построил еще мой дед. Я в нем родился, вырос. И вот его сожгли дотла. Я постоял у порога, глядя на остатки моего отчего дома и не решаясь заглянуть внутрь. Потом свернул за угол и вдоль каменной стены направился к дому Патила. Никто не повстречался мне по пути. Впрочем, я ничего не замечал вокруг. Дойдя до дома Патила, стоявшего в самом конце улицы, я вошел в ворота.
Во дворе бродили куры, резвились щенки. На веранде я увидел мать. Она сидела спиной ко мне и что-то готовила, склонясь перед наспех оборудованным очагом. На ней было свежевыстиранное белое сари. Поодаль сидела жена Патила и чистила чеснок. Увидев меня, она воскликнула:
— Смотрите-ка, Шанкар пришел!
Мать обернулась. Увидев меня, поднялась на ноги. Я взбежал по ступенькам и припал к ее ногам. Мать погладила меня по лицу, похлопала по спине, взъерошила мне волосы. Прижав меня к себе, она стояла неподвижно и молча: из глаз у нее лились слезы. Жена Патила первая нарушила молчание:
— Хорошо, что ты пришел уже после этих беспорядков.
— Он у нас счастливый, — сказала мать тонким дрожащим голосом. — Ему не было суждено видеть дурное.
— Я был в Нандавади, — сообщил я, прислонив сумку к стене и усевшись на мешок с зерном.
— Как же, знаем. Ты, наверное, еще в пути был, когда сюда заявились эти люди и принялись преспокойно жечь дома.
— Кто это были — чужаки или здешние?
— Как тебе сказать, сынок? Все они были из Катпхала, родной деревни моего отца. Я всех их узнала. Когда они пришли к нам, я им и говорю: «Неужели вы все, все позабыли?! Вспомните, как мы дружили раньше». А один из них мне и отвечает: «Сестра, прошу тебя, выйди из дому. Мы пожгли дома других людей, как же можем оставить ваш?» — Мать собиралась продолжить, но жена Патила перебила ее:
— Что же вы встречаете его этими страшными историями? Он же только пришел, пускай чаю напьется, помоется.
— А где отец? — спросил я.
— В доме. Спит. Он неважно себя чувствует в последние дни, — ответила мать, снова садясь у очага.
Я вошел внутрь. В комнате было темно. Жена Патила хранила в ней зерно. У стены лежали сложенные в кучу мешки. В воздухе стоял запах сорго. Я ничего не мог рассмотреть, пока мои глаза не привыкли к темноте. Тогда я увидел отца, спящего на грубом шерстяном одеяле. Он спал на боку, подложив под голову руки. Казалось, его и без того худое тело стало еще тоньше. Я сел у него в ногах и спросил:
— Спишь, отец?
Отец поднял голову и посмотрел в мою сторону. Необычайно светлая кожа его лица, как мне показалось, потемнела. Глаза запали, а скулы стали выдаваться сильней. Он разительно изменился с тех пор, как я видел его в последний раз года два назад. До меня вдруг дошло, что отец очень сдал за это время, и сердце мое сжала грусть.
— Давно ты пришел? — спросил отец, садясь. Голос у него тоже изменился — звучал так, точно он говорил за стеной.
— Только что. Последние три-четыре дня меня не отпускали из Нандавади.
— Как твоя работа — все в порядке?
— Да.
Отец закрыл глаза и прислонился спиной к стене. Он замолчал. Выждав, я спросил:
— Ты неважно себя чувствуешь, отец?
— Ничего особенного, лихорадит немного. Теперь к этому надо привыкать. — Еще минута-другая прошла в молчании. Я провел рукой по ноге отца, от лодыжки к колену. Прикосновение к дряблой, старческой коже вызвало у меня невольную дрожь во всем теле.
— Когда в последний раз был в Бомбее?
— Давно. Месяца три назад.
— Так, так, — сказал отец и снова лег. — Ну что ж, ступай. Помойся, поешь чего-нибудь.
Хотя я вернулся домой, к своим, меня не покидало ощущение какой-то бесприютности. Сознание не могло смириться с мыслью, что мы должны жить у чужих людей. Мать напоила меня терпковатым чаем, и я принялся доставать свежую одежду из сумки, готовясь к омовению. Когда я подошел к колодцу во дворе, мать окликнула меня:
— Погоди, я согрею тебе воды.
— Зачем? Я привык к холодной.