Она заметила: когда подходит избиратель, эти двое спрашивают, как его зовут и где живет, потом смотрят в свои списки. После этого избирателя посылают к другому столу, там проверяют, нет ли у него чернильной отметки на большом пальце левой руки, и, если нет, дают два бюллетеня. Один — голосовать за кандидата в Законодательное собрание штата, другой — за кандидата в Народную палату. Рядом еще стол, за ним сидит человек, который ставит на левой руке отметку несмываемыми чернилами, а первый смотрит, сделана ли отметка. Тогда избиратель получает чернильную подушечку и печать и ему объясняют, что он имеет право поставить печати на бюллетени. Посредине комнаты — ширма с плотно натянутой материей. Избирателю показывают, как пройти за ширму, и говорят, чтобы он поставил печать на каждый бюллетень против имени того кандидата, за которого он хочет подать голос, бюллетень сложил и опустил в одну из урн — где имя кандидата и символ партии. На два места — шесть кандидатов, по два от каждой партии, поэтому на столе за ширмой поставлено шесть урн.
Когда избиратель выходил, у него забирали печать и подушечку и провожали до дверей.
Избирателей также предупреждали, что они не должны никому рассказывать, за какого кандидата, от какой партии они голосовали.
В классе было много людей, по виду городских. Одни сидели с видом крайней сосредоточенности, другие расхаживали по комнате. Все в рубашках и брюках, а кое-кто даже в пиджаках. Полицейские в форме и красных тюрбанах ходили взад-вперед.
Мать Пеми не знала здесь ни единого человека и чувствовала себя чужой в этой официальной, деловой, безликой обстановке. Ей хотелось поскорее уйти отсюда. Она мучилась, стараясь сразу определить, за кого ей голосовать, так ничего и не решила, но теперь ощущение одиночества, отчужденности пересилило даже чувство нерешительности.
В голову ей почему-то опять полезли мысли о матери Ранги и о ее муже Бханджакишоре, таком богатом и благополучном, но она думала о них без привычной злости и раздражения, а с тоской, оттого что между близкой родней нет согласия. Мать Пеми вздохнула и представила: то-то было бы славно, живи они одной большой семьей.
И тут она вдруг вспомнила, каким грубым швом зашито ее сари и как он заметен, этот шов, на ее голове. Матери Пеми показалось, что весь народ в комнате видит зашитую дыру. Ее руки сами взлетели к голове. Со стыда кровь прилила к лицу. Старушка с золотым кольцом в носу, за которой мать Пеми стояла в очереди, уже получила бюллетени, чернильную подушечку, печать и направлялась к ширмам. Мать Пеми понимала, теперь ее черед, она должна подойти к столам, за которыми сидели люди со списками, и назвать свое имя. За ней стояли, переминаясь с ноги на ногу, еще две женщины, а она застыла на месте в растерянности и смущении.
— Имя? — спросил костлявый с бородой неожиданно глубоким голосом. — Как вас зовут? Назовите, пожалуйста, свое имя.
Он повторял вопросы, почти не делая пауз между ними.
Матери Пеми ни разу в жизни не приходилось общаться с незнакомыми людьми, а уж разговаривать! Ей почему-то было неприятно называть свое имя чужому бородачу. Она опустила голову, чувствуя, как горят щеки. Стоять так и молчать тоже было стыдно. Она сердито подумала о муже: вот ведь, в трудную минуту он не оказался рядом с ней, не выручил. Она храбрилась изо всех сил, говорила себе, что не трусиха же она, что в отличие от всех соседок она не боится одна оставаться в храме. Но это не помогло, в душе она знала, что никогда не верила, будто с ней заговорит статуя, перед которой она молится, поэтому и страшно ей не было.
А бородач допытывался:
— Вас как зовут, госпожа? Вы почему не отвечаете?
Мать Пеми ясно расслышала нетерпеливое раздражение в его голосе. К бородачу повернулся его сосед, все три представителя партий:
— Будьте добры, как вас зовут?
Она скользнула взглядом по их лицам и опять понурилась.
Эти люди, невесело думала она, хотят знать ее имя, а ее так давно никто не зовет по имени, оно так давно не произносилось, что как бы уже перестало существовать.
Имя ей дали родители на двадцать первый день ее жизни, и она знала, как ее зовут. Но даже в родительском доме, который она оставила совсем юной, когда ее выдали замуж, этим именем никто ее не называл. Отец придумал ей смешное прозвище — Котари, Обезьянка, — и в детстве ее все так и звали. В доме мужа ее называли Невестка. Муж мог бы звать ее по имени, но он обыкновенно окликал ее: эй! Или: ну ты там! А когда она родила и девочку назвали Пеми, тогда и муж, и вся деревня стали звать ее мать Пеми.
Мысли так и мелькали в ее голове. Хотят, чтоб она назвала им имя. Сказать, что все знают ее как мать Пеми? Или перечислить разные прозвища, которыми ее окликали в разные времена? Нет, она догадывалась: людям за столами нужно другое — имя, которое ей дали родители, его так никто и не произнес, и толку от него никогда не было. Что ж, извольте.
— Шарадха Сундари.