Я зашёл в комнату и поставил сумки. Мэрилин поставила свою туда же, а затем поглядела на меня и чуть улыбнулась. Она сняла куртку и не остановилась, а наоборот начала расстёгивать блузку. Я улыбнулся ей и, положив на стол шляпу, начал расстёгивать рубашку, которую носил под форменной курткой. Мы продолжали до тех пор, пока не остались нагими, а затем взобрались на кровать.
— Эмм, не хочу показаться грубым, но ты всё ещё на таблетках? — спросил я.
Мэрилин опять пнула меня, назвала мудаком, а затем сказала:
— Да, чёрт возьми.
Я с облегчением выдохнул и, подкатившись, сунул руку ей между ног. Мэрилин застонала и, потянувшись, схватила мой член. Я ответил тем, что зарыл лицо в её сиськах и начал теребить пальцем её клитор. Как только она стала влажной, я уронил её на спину и забрался сверу. Мэрилин провела меня внутрь, и мы поднажали; она охала и извивалась подо мной. Я тоже стонал, охал и извивался, и казалось, что это длилось вечно, пока я не накачал её спермой по полной.
Тогда я расслабился и, лёжа на ней, спросил:
— Это значит, что я прощён?
Она снова обозвала меня мудаком и пнула в бок. Затем она начала целовать меня, и мы пошли по второму кругу. Может быть, в итоге меня всё-таки простят.
Вечер пятницы и утро субботы мы с Мэрилин провели в номере – трахая друг другу мозги (и не только) за выслушиванием моих извинений и её пинками. В субботу к обеду она прекратила сердиться, и мы перешли от косметического секса к дикой обезьяньей любви. Однако в наших отношениях произошли серьёзные перемены. Теперь мы относились друг к другу куда внимательнее, чего также не было в прошлый раз. Выглядело так, будто мы больше не юные парень и девушка. Теперь мы были взрослыми и более преданными друг другу, пусть даже нам было едва за 20. В субботу мы оделись, я отвёз её в торговый центр, в ювелирный магазин, поглядеть на свадебные кольца. Пока я не спрашивал её официально, но она посмотрела несколько и выбрала кольцо, и я внёс половину стоимости в качестве предоплаты. Вторую половину я должен был внести через месяц – и тогда она стала бы моей невестой. Мы решили сделать официальную помолвку на Рождество, когда я поеду в гости к её семье и попрошу благословения у её отца.
На этой ноте я направился обратно в Трой. Первым делом, оказавшись дома, я побежал к Бруно.
— Прости, Бруно, но твоё царствование окончено, — сказал я ему.
— Ну, что ж, да здравствует шеф и всё такое, — ответил он.
Весной я сделал одну радикальную вещь, о которой в первый раз определённо даже не задумывался. Я выдвинулся на должность Канцлера. Канцлер, равный Президенту братства, был странной должностью. Ему нужно было руководить встречами и пасти разрозненные стада парней из колледжа, и многие ребята сознательно отказывались быть им. Также были некоторые рутинные вещи – вроде отчёта в колледж и в национальную организацию или ежемесячные встречи с Большим Советом Братства. Некоторые ребята были в этом хороши, другие – нет. Чтобы получить эту должность, требовалось обладать определённой степенью уважения в братстве. У того накуренного дурачка, каким я был в первый раз, не было ни шанса. Теперь я имел немало уважения – как кандидат на докторскую, как военный, как повар. Мы больше не были военным братством; война во Вьетнаме окончилась, закончился и набор военных, количество курсантов КПОЗ резко упал, и мой курс был последним, где оставалось хоть сколько-то курсантов КПОЗ. Это также способствовало моему авторитету.
Я выдвинулся потому, что видел, что творится в доме. Нам нужно было руководство. Дом разделился на три независимые группы, вот уже год как. Первыми были Отбросы (сокращённо от Отбросы Общества) – в основном это были старые братья, на год или два старше меня, как правило – военные и склонные к тяжёлым запоям; жили они в Гроганах. Их врагами был Головы (кратко от Накуренные головы) – шайка злостных курильщиков травы, в основном из основного дома. Третьей группой были все остальные, медленно, но верно устающие от всей этой чепухи.
Изначально я был в Головах. Это была большая группа, но в сеньорский год её численность заметно снизилась. Рики Холлоуэй, уважаемый всеми, даже Отбросами, выпустился и съехал. Пабст тоже, и Шлитц, и Гомер Симпсон должен был уехать под Рождество. В этот раз я не был Головой, хотя изредка и покуривал косячок-другой.
