А вот другая картина: по грязной улице деревянной Москвы едет князь. Он окружен блестящей свитой. Народ приветствует своего князя радостными возгласами и ликованием. Вдруг конь, на котором ехал князь, остановился, как вкопанный. Он даже пятится назад. Князь ударяет верного коня золотой плетью. Конь — на дыбы, но вперед не идет. “Что за беда такая?” — думает в недоумении князь. “Иваша! Иваша!” — слышится в народе. Князь видит, как его свита окружила человека и готова его бить. Один из приближенных князя спрыгнул с коня и пытался свернуть руки назад неизвестному человеку. “Иваша! Иваша!” — кричит народ. Странный человек, которого народ называл “Иваша”, вдруг нагнулся, взял ком грязи и кинул в князя. Все замерли от ужаса немедленной расправы. Но все получилось совсем не так. Князь спокойно сошел с коня, стряхнул со своего белого кафтана грязь и подошел к неизвестному, которого крепко держали приближенные. “Кто это?” — быстро спросил он, оглядывая странного человека, увешанного цепями. — “Иваша! Иваша!” — шумел народ. “Ты — Иваша?” — строго спросил князь неизвестного. “Грязная твоя душа, как это пятно на твоей одежде”, — ответил ему юродивый. Рядом стоящие выхватили мечи. “Оставьте”, — кротко сказал им князь. “Бедная вдова жует солому”, — снова громко произнес Иваша неопределенную фразу. Князь потупился. Эта фраза юродивого сильно его потрясла. Он быстро повернулся, вскочил в седло и сунул руку под полу кафтана… Люди думали, что князь выхватит меч. Но он, вынув золотой, подал оскорбителю. Тот швырнул монету в грязь, опять схватил ком грязи. Но князь уже скакал по улице деревянной Москвы. Он ехал прямо к дому митрополита. За ним следовали его приближенные. “Иваша! Иваша!” — кричали в народе. Войдя к митрополиту, князь упал в ноги и просил прощения за то, что он оскорбил бедную вдову, приказав забрать у нее участок земли. “Бог простит тебя, сын мой, — сказал ему митрополит, — не обижай никогда бедного человека”. “Враг попутал, Владыка”, — смиренно ответил князь, вставая с пола. “За бедного человека стоит Бог, — нравоучительно произнес митрополит, целуя голову князя, — верни землю обиженной вдове”.
Когда князь возвращался обратно в свой княжеский дом, то сопровождающие его видели, как лицо его светилось тихой радостью и необыкновенной добротой…
Вот так наши добрые предки выполняли на деле святое Евангелие. Так они своим личным примером давали народу святые заветы, как надо жить, как исправлять свои ошибки.
Особую силу голос народа стал приобретать потом, когда светская власть от князя перешла к царю. Теперь каждый правитель чувствовал свою сугубую власть. Он гордился своей абсолютной царской державой, и голос совести стал затихать в его сердце. Хотя русские цари были христианами, однако и они допускали человеческие немощи в своем царском деле. Допускали излишества, оскорбления невинных, захват чужого добра, даже убийства и казни по наговору коварных людей. Словом, делали то, чего не должен был делать православный царь. Но в этих уклонениях от норм правды русских царей жестоко обличали или народ, в лице юродивых, или духовенство — в лице митрополитов Московских.
Характерно, что духовенство в описываемый период пользовалось всеми духовным правами, всеми привилегиями. Они могли бы спокойно и благоустроенно жить, как им хотелось, однако, они пренебрегали личным благоустроением, душой они болели о других, главным образом о народе, если видели, что их спасению грозит опасность соблазна и искажения веры в благочестивой жизни. Тогда-то вот святители московские не молчали. Они не мирились с тем, что делает царь плохого. Они не подлаживались под волю и наклонность сильного самодержца. Нет! Они грозно обличали его грехи, чувствуя и остро сознавая свое призвание от Бога — быть хранителями чистоты веры и нравственной жизни народа, они безбоязненно и мужественно говорили царю, что это делать неправильно, а это — нехорошо. Если же самодержец не хотел признать своих ошибок и не смирялся, тогда митрополиты обличали их всенародно в храме или на площади.
Надо понять, что подобные обличения были делом нелегким. Они часто кончалась казнью или, в лучшем случае, тяжелой ссылкой для обличителя. Но долг правды был дороже для служителей Церкви. Евангельская истина горела в их сердцах священным огнем, пламенем непримиримости ко злу, и они мужественно говорили правду. Некоторые говорят, что так может “не ладить” с христианским правительством фанатичное духовенство, т. е. то, которое, якобы, “завышало” свою духовную власть и потому так жестоко обличало своих же христианских царей. “Можно было бы, — говорят они, — обойтись без жертв и казней духовенства, если бы умело и дипломатично указывать ошибки. А резкие формы обличения вызывают неизбежно и ответные жестокие наказания”.
