В итоге этот мужик возомнил себя червячным сёгуном и хотел харакири сделать. Притом по всем самурайским традициям. Это еще слава богу, что его вовремя госпитализировали.
В общем, не знаю, как они там с этим японским будут разбираться, а я сразу сказал, что – пас (пришлось соврать Аде Семёновне, что у меня живот разболелся). Она тут же всполошилась, хотела меня в медпункт вести – такая заботливая. Но я сказал, что это у меня от сладкой жизни глисты взбунтовались и незачем волновать врачей по таким пустякам. Ада Семёновна вроде поверила. Сказала с чувством: «Как же я устала от всех этих протестов!» – и разрешила мне никуда не ходить. Но я всё-таки решил пойти хоть куда-нибудь и в итоге завернул к нам в комнату. Дожидаться ржавого возмездия.
Настроение у меня было ужасное. Я с надеждой выглянул в окно – вдруг солнце появилось? Но за окном по-прежнему лил дождь. Тогда я улегся на кровать и стал вращать глазами – так можно было сразу всю комнату целиком рассматривать, а не по частям. Смотреть там, конечно, было не на что. Но чем-то ведь надо было заняться?
Я вдруг наткнулся глазами на шкаф и просто обалдел от неожиданности. На моей полке лежали маркеры. Я сразу понял, что это Гнусик. Его рук дело. И как ужаленный подскочил к шкафу.
Новенькие. У меня даже руки задрожали от того, какой же этот Гнусик клевый. Взял и сделал человеку доброе дело. Да еще и наперекор Ржавому. Я-то знаю, что он им с Яшкой запретил со мной водиться. Я это по Гнусику сразу определил. Он вечно на меня смотрит как ненормальный. С трагической такой физиономией. Словно ему очень хочется дружить, но рыжие силы не позволяют.
В общем, Гнусик оказался тот еще Халк. У них же у всех на полках чего только не было, и книги, и брелоки, и патроны какие-то. А моя с первого дня была пустая, сиротливая. Я на нее смотреть не мог, так мне грустно делалось. И тут вдруг посмотрел, а там – маркеры. Целая упаковка. И всё благодаря Гнусику.
Я схватил зеленый маркер, чуть не плача. Просто вцепился в него, как утопленник в спасателя. Ну как-то так.
Не знаю, что на меня нашло. Может, я просто спятил от радости, объевшись чего-нибудь червивого. Я же сто лет ничего не рисовал, хотя до этого всю жизнь рисовал ого-го как. Фёкла меня даже в художественную школу водила, правда, недолго. Как-то у меня с этой школой не заладилось. Или с Люсиндой?
Это наша училка в художке. Странная до невозможности. Весь первый год, что я у нее занимался, она была обычной Люсей Викторовной. И вдруг однажды заявляет, что она больше не Люся, а Летиция. И мы теперь должны называть ее только так. Все дети послушались, а я не смог. Ну а что за ерунда – прикидываться Летицией, когда у тебя на лбу прямо-таки написано – Люся? Мне вот было просто стыдно так ее называть. За нее стыдно. А Люсинда этого, наверное, не понимала. Всё изображала из себя манерную Летицию. Будто она Айседора Дункан какая-то.
И потом, какая разница, кем она была? Главное, что и Люся, и Летиция, и Айседора были одинаково невыносимы.
Я хотел рисовать так, как видел, по-своему. В конце концов, кто из нас художник? Но Люсиция Айседоровна в этом смысле была невозможной эгоисткой. Рисовать надо было только так, как хочется ей. А я так не умел. И в итоге сказал Фёкле, что в школу больше не пойду. Люсиция, конечно, была в шоке. Сначала кричала, потом вроде успокоилась и заявила Фёкле железным тоном:
– Вы с ним еще наплачетесь!
А Фёкла ей ответила таким же, только еще хуже:
– Посмотрим!
Вцепилась мне в руку и потащила в ГУМ за канцтоварами. И такая:
– Бери всё, что тебе надо. Будешь дома рисовать.
А я сказал твердо:
– Если только по-своему.
И взял самый толстый альбом.
А Фёкла показала продавщице деньги и сказала, что я – талантливый, но ленивый. Поэтому мне нужны самые лучшие краски и дисциплина. А продавщица засмеялась и ответила, что краски у них все хорошие, а дисциплина, к сожалению, хромает. И предложила поискать ее в другом месте.
А Фёкла сказала, что один день можно обойтись и без дисциплины, и повела меня в кафе-мороженое. Пока нам несли заказ, я на радостях нарисовал Фёклу с баклажанными волосами. И вместо носа тоже баклажан изобразил, для гармонии. Она этот портрет потом на холодильник повесила и всем рассказывала, что у нее растет импрессионист.
У меня сдавило горло. Я понял, что если сейчас не перестану думать о Фёкле, то просто задохнусь, и решил думать о ком-нибудь другом. О той же Маечке, например. Но Фёкла отказывалась уходить и слонялась по моим мыслям туда-сюда. Я прямо слышал, как она там топает.
У меня заболела голова. Я прижался лбом к стенке и закрыл глаза в надежде, что всё пройдет. Но Фёкла и там меня нашла. Вынырнула из темноты и спрашивает:
–
