Шурка сел на краю постели, свесив худощавые, но крепкие ноги.
— Мы? — оторопел я. — Разве ты…
И запнулся.
Черт! Ведь ещё вчера сквозь пелену своего сумасшествия я догадался, что любимый мой Шурка вовсе не бродяга и уж точно не отстойный, полуграмотный лох. И тряпки его дурацкие — сплошной эпатаж. Когда Шурка стащил с себя кучу дерьма, гордо именуемую одеждой, и, небрежно запихнув её в барабан стиральной машины, остался в одних трусах, я с изумлением понял, что эти терракотовые, тонкого трикотажа трусы едва ли не дороже моих скромных, но вполне приличных штанов. Да и шарфик тот брендовый я не забыл…
Что это, Шурка? Зачем тебе весь этот маскарад? Кого ты хочешь шокировать своим потрепанным видом?
Всклокоченные кудри переливались здоровым агатовым блеском, и поработала над ним рука явно очень искусного мастера… Кожа, такая чистая и гладкая, что даже суточная щетина не в силах обезобразить её, несомненно знала только качественное, мягкое мыло… А эти вызывающе длинные ногти, которыми вчера в подворотне он расцарапал мне бедра! Розовые лунки, красивая, ровная форма, ни заусенец, ни сухой, заскорузлой кутикулы… И пятки ухоженных ступней елозили ночью по моей заднице возбуждающе бархатно…
Кто ты, Шурка? Кому ты бросаешь вызов?
— Что — разве я? — Шурка пытливо всматривался в моё потрясенное сделанным открытием лицо и ждал ответа.
— … разве ты учишься?
Он усмехнулся.
— Я так сильно похож на невежду? Да, учусь. Университет. Первый курс. И с утра у меня была очень важная лекция. Но… — он метнулся ко мне и прижался с неожиданной нежностью, — …но ты оказался важнее.
— Так я тебе и поверил, — проворчал я, всеми силами пытаясь справиться с окончательно взбесившимся сердцем. — Ты просто проспал.
Шурка придвинулся ещё ближе.
— Ты всегда такой?
— Какой?
— В себе неуверенный?
И я честно признался:
— Нет. Только с тобой.
Он заглянул мне в глаза — внимательно и почему-то печально, и ничего не сказал. А у меня заныло, заболело в груди от ощущения неизбежной потери. Шурка завладел мной всецело, а я не владел даже его волоском.
— Может быть, ну их к лешему, эти лекции? — осторожно спросил я. — Проведем этот день вместе, погуляем…
— Нет! — Он вскочил — голый, прекрасный. — Срочно в душ, а потом — кофе… У тебя есть кофе?
— Есть… — разочарованно вздохнул я.
Очень хотелось с ним в душ. В университет. К черту на рога. Куда угодно — только бы с ним.
— Я потный и мерзкий. — Шурка сунул нос себе в подмышку. — Фу!
Если бы только он знал, какой бешеный афродизиак этот его пот! Как выворачивает наизнанку нутро, стоит только этому самому бесподобному, самому возбуждающему в мире запаху коснуться моих ноздрей. Как хочу я поглотить этот запах — весь, до последней молекулы, и пропитать им свою ошалевшую кровь.
Шурка, Шурка, Шурка, ты поработил меня одним взмахом ресниц.
— Завтракать будешь? — спросил я гибкую спину.
— Нет, я не завтракаю, — бросил он, не оборачиваясь, на ходу. — Я вообще очень мало ем, предпочитаю думать.
— Оно и видно. Анорексик несчастный.
— Я так ужасен? — Он всё-таки обернулся и хохотнул, не удержавшись от капли кокетства, потому что отлично знал, что ничего ужасного в нём нет и в помине, что весь он — чертово совершенство: от взъерошенной темной макушки до больших, но удивительно изящных ступней.
— Ты так… Ты черт знает что такое! — выпалил я.
Мне очень не хотелось впадать в лирический экстаз, хотя слова «прекрасен», «невероятен», «потрясающ» так и рвались с моего языка, успевшего болезненно истосковаться по ребристому нёбу и гладким зубам, спрятанным в глубине Шуркиной весело осклабленной пасти.
Шурка недоуменно дернул плечами (кокетка, мой Шурка, оказывается, настоящая кокетка!) и исчез в дверном проеме.
— А щётка? — донеслось из ванной. — Мать твою, чем мне почистить зубы?
Это ли не прекрасный предлог зайти и, наплевав на лекции и вообще на весь этот мир, зажать его в кафельном белом углу? Что я и сделал.
И думаете — он возражал? Ничего подобного! Он утянул меня на пол, задрал мои ноги повыше и вставил жестко и глубоко. И когда только успел отрастить свой великолепный стояк?!
Щедро облитый «Нивеей» после бритья, его член проскользнул в меня уже не так натужно, но я все равно вскрикнул — старые раны, мать их…
— Больно?! — прохрипел Шурка, испуганно останавливаясь, и я едва не задушил его, обхватив ладонями длинную шею и обморочно шипя прямо в рот:
— Трахай меня, чертов ублюдок, или я трахну тебя.
Я долго потом не мог спокойно смотреть на стены и пол своей ванной комнаты: в них отражался кончающий в меня Шурка. И его лицо, искаженное гримасой наслаждения и непонятной, едва переносимой боли.
Мы простились на автобусной остановке, разбегаясь в разные стороны бескрайнего города.
— До… вечера? — робко спросил я.
— Пока, Дэн, — ответил мне Шурка.
Вечером он не пришел.
Не пришел он и завтра.
И послезавтра.
А я даже не спросил номер его телефона…
*
