Он стоял, стиснув колени, очень прямо, очень твердо, будто приклеенный. На него беззастенчиво пялились все, проходящие мимо — и девчонки, и парни. Такие яркие птицы в наши края не залетали ни разу.
Еле отодрав от себя Мишкины пальцы, я подошел к Шурке и заглянул в лицо — бледное до синевы и невыразимо прекрасное. Его темные кудри пенно-влажной волной убегали к затылку, открывая взору хрустально-чистый, высокий лоб, и мне захотелось благоговейно прижаться губами к этому лбу, а потом встать на колени и умолять: «Шурка, Шурка, Шурка, не бросай меня никогда. Не надо…»
Лицо его дрогнуло.
— Привет, Дэн. Как ты?
— Хуёво. А ты?
— Ещё хуже. Пройдемся?
*
Мы «прошлись» до моего дома — поймали тачку и рванули ко мне.
Я ничего не хотел знать. Я просто хотел быть рядом. Смотреть на него. Считывать с лица боль этих страшных шести дней… веков… тысячелетий. Он был измучен, пожалуй, даже больше меня. Кровавые нити бессонницы протянулись поперек его невозможных глаз.
— Кто это был? — спросил он, прервав странное, даже на взгляд ко всему уже привыкшего таксиста, молчание.
— Где? — еле выдавил я, спотыкаясь на каждой букве.
— С тобой. — Шурка повернулся ко мне и вдруг схватил мою руку, сжав её так, что заломило суставы. — Тот парень…
Господи! Я совсем забыл про Михеля! Я снова утонул в своем Шурке.
— Это Мишка. Мой… лучший друг.
— Хорошо, — кивнул Шурка, продолжая терзать мои пальцы.
Он душу мою сейчас терзал.
Дома мы бродили по квартире, как неприкаянные — боялись друг на друга взглянуть, не знали, о чем говорить.
— Есть будешь? — наконец, спросил его я. — Можно что-нибудь приготовить…
— Неплохо бы, — отозвался Шурка. — Я сниму пиджак?
Сниму пиджак?! Господи, Шурка! Да прекрати ты надо мной издеваться!
— Ради Бога.
Шурка снял свой чертов пиджак и остался голым. Так, во всяком случае, мне показалось. Я увидел его соски, его позвоночник, лопатки и ребра. Его тонко отточенные ключицы резали мне белки, вскрывали черепную коробку. Этот анатомический шторм выдувал из моей разламывающейся больной головы остатки мозгов — я терялся… я не знал, в какой из сторон света находится моя кухня.
— Помочь?
Помоги мне, Шурка! Ты же видишь, как мне несладко.
Мы оказались на кухне. Я бездумно шарил по полкам и что-то упорно искал.
— Может быть, пасту? — предложил Шурка, и шторм начал понемногу стихать.
Пасту. Ну, конечно, пасту. Приди в себя, Дэн! Твой Шурка голодный.
Мы накрыли на стол и уселись напротив друг друга — ужинать.
— Жаль, не догадались купить вина… — цокнул языком Шурка. — Может, сгонять?
У меня сердце оборвалось: сейчас уйдет, сбежит, снова бросит.
— Нет!
Он даже вздрогнул.
— Ну, нет — так нет.
— Хочешь коньяку? По паре рюмочек наберется.
— Что ж ты молчал? — оживился Шурка. — Тащи.
Мы выпили и уставились каждый в свою тарелку.
— Я… — начал Шурка и запнулся.
— Как ты меня нашел? — неожиданно для самого себя спросил его я. — Не сегодня, а тогда…
Пальцы на ногах поджались. Тогда… Помнишь?!
— Дэн, не тупи. — Шурка снова разлил коньяк. — Тут хватит ещё на разочек… Конечно, если бы мы не столкнулись в автобусе… — Его передернуло — то ли от коньяка, который он тут же опрокинул в рот, то ли от мысли, что мы могли не столкнуться. — Короче, проще не бывает: вышел из автобуса, проводил тебя до института, потом выследил, где живешь.
— Выследил? Тоже мне, сыщик! — рассмеялся я, чтобы хоть как-то скрыть свою радость, разрывающую меня на клочки.
Шурка приподнялся и дал мне затрещину. Я онемел — вот это да!
— Ничего смешного! — Он грозно сдвинул широкие брови. — Знал бы ты, как я себя ненавидел! И как ненавидел тебя…
— За что? — спросил я, потирая затылок.
— Ты меня… подкосил. — Шурка мученически взглянул и закусил нижнюю губу.
— Подкосил?
— Да. Теперь каждый мой шаг стоит мне крови. Хватит болтать. Паста уже замерзла, а я, между прочим, голоден. — И добавил: — Во всех смыслах.
И снова взглянул на меня.
И взгляд его, в самом деле, был очень голодным.
И я понял, что покончив с пастой, он примется за меня. Поимеет так, что я закачаюсь.
И задрожал от счастья и такого же дикого голода.
Шурка, Шурка, Шурка, мой ненасытный любовник…
*
Он сжимал меня так, словно это не он, а я болтался где-то проклятые шесть тысячелетий, словно это я бросил его подыхать в белом углу.
— Солнышко, — просочилось мне в ухо жарко и отчего-то горестно.
Я изумленно вскинул голову.
Я лежал на его груди, которую пять минут назад вылизал от подмышки до подмышки.
— Что ты сказал?
— Ты — мое солнышко, — смущенно повторил он. — Такой же светлый и теплый. У тебя солнечные волосы, солнечные ресницы, и пахнешь ты, как… солнце…
— Вот, оказывается, где ты пропадал, и чем занимался, — улыбнулся я, дурея от счастья. — Нюхал солнце.
— Прости, что пропал… вот так… паскудно. — Я слышал каждый оттенок муки в его голосе.
Мне было невыносимо жаль его, честное слово. Но знать было необходимо, и я сказал:
— Да уж… Это было паскудно.
— Прости, — повторил он. — Я не хотел возвращаться.
— Почему?! — Я вырвался из его рук и сел, едва не плача от обиды, которая удушающей гарью заполняла мой рот. — Почему, Шурка?!
