Оливия начисто забыла про эту истерику, затолкала воспоминания о ней в коробку, заперла ее и упрятала в подвал своей памяти, но, прочитав с утра ту давнишнюю запись в дневнике, теперь помнит ее так отчетливо, как будто это было вчера. Все эти сильные и болезненные эмоции, которые захлестнули ее в тот день шесть лет назад и сейчас воскресли в ее памяти, вновь слабо всколыхнулись в ее душе, но теперь они утратили свою остроту и кажутся какими-то неуместными, как тень, принадлежащая кому-то другому.
День медленно подбирается к полудню, и она неторопливо идет по улицам среди толп туристов, пытаясь отвлечься от своих мыслей. У нее нет никакой определенной цели: может, она зайдет в «Бин», или в библиотеку, или купит еще помадки, а может, просто пройдется. Ее план — прогуляться.
Когда она планирует прогуляться, то обычно идет на пляж Толстух или на ферму Бартлетта, там нет толп народу, и ее обычно охватывает ощущение единения с природой. Тем удивительней, что она вдруг решила приехать сюда, в центр, с его узкими мощеными тротуарами и толпами туристов, которые ползут перед ней с черепашьей скоростью, останавливаясь у каждой витрины и без умолку треща по телефону.
Оливия чувствует, как у нее самой в сумке начинает вибрировать телефон, и, остановившись, принимается искать его. На четвертом звонке она наконец выуживает его из сумки.
— Алло? — Она умолкает в ожидании ответа. — Алло?
Она смотрит на код местности и не узнает его, но в этом нет ничего необычного. На Нантакет приезжают люди со всего мира. Ей уже доводилось фотографировать семьи, которые приехали сюда аж из Калифорнии и Германии. Она уже начинает беспокоиться, что у нее на сегодня назначена фотосессия, о которой она совсем забыла, и теперь семья обеспокоенно ищет ее на каком-нибудь пляже. Но у этого беспокойства нет никаких оснований. Она знает, что сегодня у нее выходной.
Она вскидывает глаза и обнаруживает, что стоит прямо напротив церкви Святой Марии. Это нарядное здание с обшитыми белой дранкой стенами, массивными дверями из полированного тика и двухэтажной колокольней без колокола. Скромная статуя Девы Марии, изваянная из белого мрамора, возвышается перед ней на лужайке, встречая прихожан приветственно распростертыми руками.
Впрочем, Оливия не входит в число здешних прихожан. К ней приветственный жест Марии не относится. В день, когда с ней случилась та самая приснопамятная истерика, она поклялась себе, что никогда больше не переступит порога церкви. Если Бог отвернулся от нее, то и она ответит Ему тем же самым. В эту игру можно играть только вдвоем.
Но несмотря на то что она перестала ходить по воскресеньям к мессе и причащаться, несмотря на то что она винила и ненавидела Бога, она по-прежнему молилась. Она делала это не напоказ и перестала креститься, но по-прежнему шепотом молилась за Энтони. Она молилась в душе, когда чистила зубы, молилась на светофоре в ожидании зеленого света, молилась, когда стояла в очереди в «Костко» с полной тележкой памперсов для шестилеток, молилась перед ужином, молилась перед сном. Она продолжала молиться, потому что, хотя она и отвернулась от Него, ее бойкотирование Бога было скорее позой, нежели искренним убеждением. Она по-прежнему верила.
