До прошлого года, когда она перестала верить в Него совсем.
Она идет дальше по Федерал-стрит. Повсюду толпы людей, люди занимают каждый мыслимый пятачок под открытым небом. Они едят и пьют за уличными столиками, крутят педали велосипедов, выгуливают собак, потягивают холодный кофе на скамейках, переходят от витрины к витрине, разглядывая их содержимое, и разговаривают по телефону. По всем улицам ползет непрерывный поток машин, останавливаясь лишь для того, чтобы дать группкам пешеходов перейти дорогу на пешеходном переходе.
Оливия на мгновение останавливается, решая, не вернуться ли ей обратно к своему джипу и не поехать ли куда-нибудь, где будет поменьше народу, или продолжить гулять здесь. Пока она раздумывает насчет прогулки по ферме Бартлетта, кто-то налетает на нее на ходу, едва не сбив с ног.
— Внимательней надо, леди, — бросает ей через плечо высокий долговязый мужчина, даже не замедлив шаг.
«Вообще-то, это ТЫ в меня врезался», — думает Оливия про себя.
Она встает посреди тротуара, отчасти в качестве вызова, отчасти потому, что не знает, куда пойти, и упрямо стоит на месте, пока потоки людей, идущих по своим делам в обоих направлениях, обтекают ее, как будто она — скала, окруженная бурными речными порогами. Она чувствует себя так, как будто что-то непонятное удерживает ее здесь, в этом месте, и в то же самое время чем дольше она стоит, тем сильнее одолевает ее беспокойство.
Надо было ехать на пляж.
Потом она вдруг замечает, где находится. Она стоит перед церковью Святой Марии. Снова.
Да, она поклялась никогда больше не переступать порога церкви, но, с другой стороны, она также клялась любить и почитать Дэвида, пока смерть не разлучит их. А теперь она разводится. Так что это будет не первая нарушенная ею клятва.
И может быть, она все-таки еще верит в Бога. С тех самых пор, как Дэвид уехал в Чикаго, она постоянно ловит себя на том, что снова разговаривает с Ним. Она приехала на этот остров, чтобы порвать все связи со своей прошлой жизнью, чтобы быть одной, и это ее добровольное изгнание легло целительным бальзамом на ее израненную душу. Но мысль о том, что Дэвид по-прежнему живет в Хингеме, была для нее тем страховочным тросом, за который она держалась обеими руками. У нее всегда оставалась возможность вернуться обратно. Может, и не обратно к Дэвиду и их браку, хотя, если быть честной, эта возможность у нее тоже была, но обратно к их дому, к ее родным местам, к ее жизни. А теперь Дэвид живет в Чикаго, и возвращаться ей некуда и не к чему. Ничто не связывает ее с прежней жизнью, с прошлым. Прошлое безвозвратно ушло.
Скоро какая-нибудь другая семья будет жить в их доме, в доме, где Энтони должен был вырасти, стать наилучшим Энтони, каким было в его силах стать — каким бы он ни стал, где они с Дэвидом должны были вместе состариться. Быть может, эту жизнь вместо нее там проживет кто-то другой. Более удачливый, чем она. Не представляющий, как ему повезло.
Пока Дэвид все еще жил в Хингеме, она могла считать свою жизнь на Нантакете пробной попыткой, отпуском, передышкой, временным отшельничеством. Это была тренировка, притворство, репетиция. А теперь это все по-настоящему. Это ее жизнь. Она одна на Нантакете, и назад возврата нет.
Она превратилась в пустое место, и, несмотря на ее горе и сопротивление, Бог вошел обратно в ее жизнь. Она ловит себя на том, что разговаривает с Ним, когда готовит себе еду, запускает стиральную машину, идет на пляж. Она отдает себе отчет в том, что это не просто внутренний диалог с самой собой. Это разговор с Богом. Ну и вот. Если она ведет разговоры с Богом, значит она не может не верить в то, что Он существует.
Она задает все те же самые вопросы, в безмолвии ожидая ответов. И в этом безмолвии ее одиночество ощущается слишком остро, так остро, что, кажется, способно рассечь ее пополам. И это одиночество вызвано тоской не по Дэвиду и даже не по Энтони. Не по ее старому дому или друзьям. Эту зияющую дыру в ее душе способны залечить лишь ответы. Ответы — вот по чему она тоскует.
И, верит ли она все еще в Бога или нет, она всегда верила в знаки. Кто-то или что-то зовет ее в эту церковь. Торопливо миновав мраморную Марию, она поднимается по ступенькам и, преодолевая внутреннее сопротивление, толкает одну из полированных тиковых створок и входит внутрь.
Эта церковь меньше, чем церковь Святого Христофора в Хингеме, она способна вместить, наверное, что-то около трехсот прихожан. Внутри царит полумрак, и, когда ее глаза привыкают к нему, она замечает, что все тут выглядит совсем новеньким: и красная ковровая дорожка, и полированные скамьи, и роскошный орган, и плетеные нантакетские корзины для пожертвований. И воздух внутри кондиционированный. Деньги на этом острове проникают буквально повсюду.
