– А просто. – Шестаков загадочно улыбнулся. – Беглый я. На северах не пондравилось мне – холодно очень, а я страсть какой зябкий. Поишачил на лесоповале, на сплавах, рыбу артелью в Белом море ловил. А в тридцать восьмом подался до дому. Обретался у тетки, особо не прятался, а война началась – ушел в партизаны.
– Патриот? – хмыкнул Зотов, отметив про себя странное совпадение – побег Шестакова с северов и смерть Лапшина с Большаковым.
– Не то слово.
– Чего ж в армию не пошел?
– Ага, ищи дурака, я же в бегах. Живо бы упекли туды, откуда живым не сбежишь. Спасибочки, лучше я так. Перед войной много кто возвернулся. Кто честно жил, а кто не совсем. Савка Говоров, сын Силантия Пантелеича, был первейший у нас в селе богатей, сбег из Сибири, банду сколотил, хотел с обидчиками квитаться, а сам больше сберкассы курочил. Звал меня, да я отказался. Накрыла их скоро милиция, постреляла. А немцы пришли, Савка снова объявился живехонький. Одет нарядно, сапожки поблескивают, на рукаве повязочка белая. Полицаем в Навле теперь. Опять к себе звал, красивой жизнью манил, без коммуняк и жидов. Я подумать обещал, а сам винтовочку, с гражданской припасенную, выкопал да в лес и утек. Вот потому Колька твой меня и не любит, кулак я и вражина народный. – Шестаков рубанул воздух ладонью и ускорил шаг, всем видом показав, что разговор продолжать не намерен.
Зотов посмотрел в широкую сутулую спину. Степан, еще больше сгорбившись, ушел в голову колонны и сменил подуставшего Карпина. Странная штука – жизнь, одного балует, дорожку мягкую стелет, другого шпыняет, как нелюбимого пасынка. Отчего так? Сколько историй, как у Степана? Сотни тысяч, несколько миллионов? Сломанных, исковерканных, раздавленных судеб, попавших под копыта той самой гоголевской Руси-тройки, несущейся, не разбирая дороги, сквозь бурю тысячелетий. До семнадцатого года шла тройка ленивой, медлительной поступью, а как перехватили поводья большевики – понеслась во весь безумный русский опор, полетела кровавая пена с разорванных губ. Вихрь подхватил наш извечно апатичный, забитый народ и бросил в бурный поток взаимного смертоубийства, грязи и слез. Чем закончится этот бешеный бег?
Зотов догнал уныло плетущегося Воробья и спросил:
– Как настроение?
– Ботинку хана, идти не могу, – пожаловался Колька. Тут Зотов понял, почему походка мальчишки напоминала ковыляние больного цыпленка. Правый ботинок, заботливо перевязанный куском черного провода, совсем развалился, подошва отошла, в дыре торчали стыдливо подобранные грязные пальцы. Левый, замотанный полосками отсыревшей кожи, держался чуть лучше.
– Почему без портянки?
– Не успел, – всхлипнул Колька и спрятал глаза.
– Ноги сотрешь, какой ты боец? Нет, Николай, так не пойдет, придется вплотную заняться твоим воспитанием. Несобранный ты, винтовка не чищена, патроны ржавые, обувка на последнем издыхании.
– Сам разберусь, – с вызовом буркнул Колька и втянул голову в плечи. – Лето чичас, могу босиком походить, я привычный. У меня по детству одни валенки были, так с апреля по октябрь без обуви звизгал. Ступни как кирза твердые стали.
– Это, конечно, похвально. Но много ли ты по лесу проходишь босым? До первой шишки? Ты мне хромой ни к чему. До лагеря доберемся, идешь прямо к Аверкину, он мужик вроде хороший, не откажет, мне вон сапоги знатные дал.
– То вам. – Колька завистливо посмотрел на новенькие сапоги Зотова. – Меня погонит взашей.
– Это почему?
– Так он, скопидом, только с начальством ласковый, подлиза проклятый, – горячо зашептал Воробей. – Его в отряде Буржуем прозвали. Думаете, просто так в обносках хожу? Сунулся я однажды, а он говорит: «Новичкам не положено, катись колбасой», кинул провода кус, говорит: «Будь и за то благодарен, щенок». Нет, не пойду я к нему.
– Буржуй?
– А то кто? – Колька аж подпрыгнул, как на пружинках. – Сидит на тушенке со сгущенкой, одежи у него завались, а ничего не допросисся. И ведь не свое все – народное!
– А ты, значит, за справедливость?
– И никак иначе! – гордо подтвердил Колька. – Советскую нашу, народную власть для чего устанавливали? Батька мой зачем помер с братом? Чтоб этот крохобор ботинки зажал?
Зотов улыбнулся про себя. Все интенданты неуловимо похожи, складская пыль, что ли, разъедает мозги? Даже то, что положено и в избытке, приходится у них с боем брать. Какая-то нездоровая рачительность плюс любовь к заполнению многочисленных накладных.
– Ладно, попрошу для тебя.
– Правда? – обрадовался Колька, став похожим на маленького щенка.
– Правда. Но услуга за услугу. Ты бросишь свои замашки и прекратишь ненавидеть Шестакова. До добра это не доведет.
– Тут мое дело, личное, – набычился Колька.
– Ошибаешься, – мягко возразил Зотов. – Ты не бирюком на отшибе живешь, ты боец партизанского отряда, и пока война не закончилась, дела все у нас общие будут.
– Вражина он недобитый! – Колька подозрительно всхлипнул. – Вражина и подкулачник. Я и товарищу Маркову говорил, а он отмахнулся и слушать не стал. Шестаков – немецкий шпион!
– Как Валька Горшуков?
– Да вы что?
