Перевалило за шесть часов вечера, а до лагеря топать и топать. Ночевать, скорее всего, придется в лесу. Люди устали. Не столько от бесконечной дороги, сколько от постоянной опасности. Шестаков сказал, за весла в жизни больше не сядет, нагребся на сто лет вперед. Аллергия внезапно открылась.
Кстати, пока есть время, нужно выяснить подоплеку странной неприязни Кольки Воробьева к Степану. Погано, когда в набранной с бору по сосенке группе один хочет вырвать печень другому. А на Кольку это совсем не похоже, вроде спокойный, добрый парень, а при виде Шестакова ощетинивается, как дикобраз.
Зотов ускорил шаг, поравнялся с Шестаковым и тихо спросил:
– Степан, а почему тебя наш юный друг так не любит?
– Завидует, – хмыкнул Шестаков. – Я вона какой красивый, у женского пола завсегда успехи имею, опять же, заслуженный партизан, гроза немецко-фашистских захватчиков. А он кто? Тля махонькая, кутенок, от сиськи отнятый.
– А серьезно?
Шестаков убрал улыбочку и сказал:
– Это, товарищ Зотов, у парня нешутейная классовая борьба, по заветам товарища Маркса.
– Ты капиталист? Владелец фабрик и пароходов?
– Хуже, – буркнул Степан. – Кулак я и сын кулака, а Колька Воробьев – потомственный голодранец, сын последнего бедняка. Вот, значится, меж нами и рознь.
– Кулак?
– А по мне не видать? – оскорбился Степан. – Думал, ежели я при тебе колхозные амбары не жгу, то честнейшей души человек? Хрен там бывал. Враг я сокрытый, а Колька молодец, приглядывает за мной, не дает советских активистов ночами стрелять. Я товарищу Калинину письмо думаю написать, пущай Воробьеву медалю за нещадную борьбу с врагами народа дадут.
– Не знал.
– Да тут всякий знает. Спроси кого хошь, скажут: Степан Шестаков – мироед и злодей, каких мало. А я чего? Да было дело, есть грехи на душе. Все как полагается, кулак самой низкой, третьей категории, подлежащий высылке в теплые северные края.
– А поподробней. – Зотов взглянул на собеседника совершенно иначе.
– Можно и поподробней. – Шестаков пошамкал губами, собираясь с мыслями. – До империалистической херово мы жили, семья небольшая – отец, мамка да я. Мать после меня вдругорядь через год понесла, а работала наймичкой у Святовых, пошла корову доить, и та, холера рогатая, взыграла и копытом мамке в живот. Скинула мать ребятенка, сама едва Богу душу не отдала. С той поры больше не беременела, перебилось у ней чтой-то в женских нутрях. Болеть стала часто. Отец через то запил крепко, по деревне валялся, бил и мать, и меня смертным боем, а как трезвел – каялся и прощенья просил, на карачках ползал, сопли по бороде растирал. – Степан поморщился от паскудных воспоминаний. – Жили впроголодь, хлеба до великого поста отродясь не хватало, мать пару картох у соседей займет, сварит, я ем, а она сидит – плачет. Тараканы и те плюнули и из дому ушли. Отец сказал: в Туркестан подались, дыни и пряники жрать. А тут революция совершилась, и батя мой прямо воспрял. Водку бросил хлестать, взял и записался в Красную гвардию, хорошую жизть добывать. Два года отвоевал, без руки остался, отсек какой-то казачишка на Дону. Батька смеялся, дескать, наказал Господь Бог, в руке энтой проклятущей бес заседал, рюмочку подносил без меры и удержу.
– А ты чем занимался?
– На меня хозяйство свалилось, – еще больше помрачнел Шестаков. – Матушка совсем умом тронулась, ударилася в религию, бродила нищенкой по губернии, дома не появлялась, пыталась грехи великие замолить. Я о той поре в силу вошел, двадцать третий годок. Ломил на чужих людей, хотел из бедности выбиться. За копейки горбатился, за хлеба кусок, ежели бросят, дурак совсем был. Война ведь вокруг, был бы умный – в банду подался. Грабили нас в ту пору и белые, и красные, и зеленые. Ворвались в деревню деникинцы, офицерик тонкоусенький кашлял все в платочек надушенный, в рожу мне пачкой платовок тычет, орет: «Зерна давай, картошки, мяса, самогонки, червяк земляной!» Я ему отвечаю вежливо, мол: «Господин чахоточный офицер, взять с меня нечего, последняя вша удавилась, вишь, поминки справляю, крошку ем, слезой запиваю, а ваши бумажечки мне без надобности совсем, ими, извините, разве жопушку вытирать, хотите, сменяю на лопушки, такая им, значит, цена». Ну тут он завелся, глазенки бешенством налились, орет, аж из штанов вылезает: «Ах ты сволочь краснопузая! Плетей захотел?» Ух и секли меня, как шелудивого пса, с чувством, с оттяжечкой. Добрые люди водой еле отлили потом, кожа со спины лохматухой кровавой сошла, мясо с костей отвалилось, ребра видать. Неделю валялся пластом, в ранах червяки наплодились, вонища, как от лежалого мертвеца. Спасибо соседям, Митрохиным, не бросили, выходили, за то им низкий поклон. Через месяц поднялся на ножки, через два ссать под себя перестал. Дочка их, Клавдия, обихаживала, словно ребятенка малого.
– Почему в Красную Армию не вступил? – удивился Зотов.
