– Петр Макарыч, – истово закивала бабка. – Красивый был у меня Петя, высокай…
– Тьфу, – Решетов сплюнул в сердцах.
– Ыыы, уру, уэр, – завел шарманку Митюша, показывая на труп. – Уэр он, уэр.
– Умер? – уточнил Зотов. – Ну спасибо, экий ты башковитый, сам бы я ни в жизни не догадался! Ты кого рядом с ним видел?
Митя отрицательно затряс головой, всеж разумея по-человечески.
– Ыыы, икаво. Уэр.
– Уэр, уэр, – Зотов повернулся к Решетову. – Никто ничего, конечно, не видел. Федора зарезали после полуночи, аккурат, когда посты пошел проверять.
– Как свинью, – нахмурился капитан. – Такого парня пришили, суки. Мы с ним с сорокового служили, финскую прошли, от границы отступали, последнюю корку делили напополам. У него семья в Киеве. После войны в гости звал. Эх…
– Уэр, ууу – Митька, хныча, размазал по роже слезы и зеленые сопли.
– Враги у Федора были?
– Точно нет, – без раздумий ответил Решетов. – Да если и были, кто мог Малыгина ножиком запороть? Федя подковы играючи гнул, человек силы неимоверной. Он при мне трех финов в три удара убил. Саперной лопаткой орудовал, залюбуешься.
Зотов смотрел на страшно изувеченный труп. Что-то не вязалось. Предположим вчера, при фильтрации, упустили врага. По логике, он должен затаиться и сбежать при первом удобном случае. Но нет, ночью он убивает Малыгина, причем с крайней жестокостью. Ладно бы в спину пальнул или из темноты обухом по голове. Убийца выбрал нож, причем кромсал так, что встал вопрос о старых обидах и счетах. Враг рисковал трижды: выбрав звероподобного Малыгина в качестве цели, глумившись над телом, а в конце потратив время на придание телу загадочной позы. Зачем? Для отвода глаз?
– Это ублюдки из школы, – губы Решетова сжались в полоску. – Не знаю как, но ночью они выбрались из подвала.
– Ты с выводами не торопись, – Зотов присел к телу и кончиками пальцев отодрал слипшуюся в крови гимнастерку. Вдоль позвоночника побежали мурашки. На могучей, густо поросшей кучерявыми волосами груди Малыгина красовались вырезанные латинские цифры девять и шесть. Параллель с убийством Шустова вышла прямая.
– Это что? – тупо спросил Решетов.
– Цифры, как у Коли Шустова.
– Хочешь сказать…
– Ничего не хочу, – оборвал капитана Зотов. Слишком много ушей.
– Павленко! – позвал Решетов.
– Тут.
– Убери Федора. Группу к школе. Быстро.
– Что задумал? – спросил Зотов.
– Сейчас узнаешь.
За руку схватила глуховатая бабка.
– Милок, ты послухай. Митяйка мой яво нашел. Он у меня смекалистый, даром речи лишенный. Речь-то не главное, он, чай, не агитьщик. Яму шесть годиков было, я в поле картоху полола, а ить дожжик зачался. Я Митяйку под дубом оставила, а в дуб молния жахнула. Митяйка умишком и тронулся. Я далече была, прибегла, а он колодой лежит, попалило яму спину и плечи. Ох горюшко-горе. Еле выходила, молоком козьим поила, настоями травяными. Побежал мой Митяюшка, на ножки встал, надежа моя. Одна у нас радость с Петром Макарычем была…
– Понял я, бабушка, понял, – Зотов вырвался из старухиной хватки. Решетов успел скрыться из виду.
– Ыыы, ауу, кыаг, ама! – Митяй обнял мать длинными, худыми руками и ткнулся ей в грудь непропорционально большой головой.
– Сейчас Решетов дел натворит, – сообщил, чему-то улыбаясь, Шестаков.
– А ты что думаешь?
– Об чем?
– Не прикидывайся. О Малыгине.
– А чего думать? Упокой Господь душу, раба божьего, Федора. Нынче он, завтра мы.
–Фатализмом балуешься?
– Че?
– Слепой верой в судьбу.
– Ааа. А чего? Все под Богом ходим. Я вот думаю, хорошо Федю убили, а могли и меня, я тож ночью по деревне шатался. Ты сам пьяный валялся, режь – не хочу. Вот тебе и фитализм.
– Меня не могли, – возразил Зотов, по спине пробежал подленький холодок. – В школе народу полно, часовые на входе, все на виду.
– Оно так. Но всеж фитализм, он штука такая, заковыристая. У меня на лесоповале случайодин был: у соседей вага скользнула, сосна рухнула, напарника всмятку, а я в вершке стоял, живой, невредимый, ну разве портки намочил, да рожу сучьем оцарапило. Кому повешену быть, тот не утонет.
– Убийство тут каким боком?
– А никаким. Ночью вон старуха-Яковлева померла.
– Да ладно? – опешил Зотов.
– Сынов, как собака раскапывала, хотела на погост оттащить, ну и надорвалась. Хрен кто поплачет об ей.
– Жалко старуху.
– Жалко, – подтвердил Шестаков.
–Ерохину видел? – спросил Зотов, оглядываясь по сторонам.
– Че я, пастух ейный? – неожиданно оскорбился Степан.
– Ну малоли.
У школы бегали люди. Стоявший навытяжку перед Решетовым партизан сдавленно мямлил:
– Никак нет, товарищ капитан, не выходили они. Лаз из подвала один.
– Тогда как полицаи вышли и зарезали Федора?
– Я без понятия. Мимо нас мыша не проскочила.
– Мыша не проскочила, – передразнил Решетов. – Давай бегом, наизнанку вывернись, тащи бензину литров сто, керосина по дворам поищи. Я спалю на хер этот клоповник!
– Ты все обдумал, Никит? – спросил Зотов.
– А чего думать? Надо было вчера сучар запалить.
– Школу сожжешь? Пересуды пойдут.
– У Федора дети остались. Школу после войны снова отстроим, я, сука, лично раствор буду месить. Кирпич – не люди.
