Включилась запись. Лепра вскочил.
— Ева!
Но Ева уже подносила ко рту микрофон. Она пропела вполголоса первый куплет, не сводя глаз с Лепра. Она обращалась к нему. К нему и к Флоранс, которую она уничтожала своим талантом, к Флоранс, которая в эту минуту была стерта с лица земли. Вызов, звучавший в ее голосе, придавал словам Фожера непереносимую грусть. Эта прощальная песня, созданная им для Евы и исполненная в кабинете полицейского, стала прощанием Евы с Лепра. Постепенно лицо Евы исказила гримаса какой-то глухой муки. Модуляции голоса были рождены самим биением ее сердца, трепетом плоти. Голос прерывался, торжествовал, погибал. «И в нем, и во мне она всегда любила саму себя», — думал Лепра. Ева напела припев без слов, не размыкая губ, словно колыбельную. Казалось, песня доносится издалека, она вместила в себя все: расставания, встречи, отъезды. Борель покачивал головой в такт.
— Хватит! — крикнул Лепра.
Ева замолчала, и они застыли, не произнося ни слова.
— Господин комиссар не просил тебя о столь многом, — проговорил Лепра, стараясь казаться естественным.
— Ошибаетесь, — сказал Борель. — Я бы с удовольствием дослушал песню до конца. Вы неповторимы, мадам! Не знаю, как вас отблагодарить.
— Ну что вы… Я могу идти?
Борель, возбужденный, растроганный, проводил их до лестницы.
— Если у меня будут новости, я обязательно дам вам знать. Я ваш навеки.
Лепра взял Еву под руку. Они спустились вниз.
— Через пять дней он получит письмо, — сказала Ева.
— Замолчи, — прервал ее Лепра.
Он обернулся, но Бореля уже не было. Когда они вышли на набережную, Лепра продолжил:
— Ты сошла с ума. Просто свихнулась.
— Подумаешь, нам немного осталось.
— Ну, знаешь, я еще хочу пожить.
Ева остановилась.
— Иди, — сказала она. — Уезжай… По-моему, ты упрекаешь меня в том, что произошло. Я тебя не держу. Ты свободен.
Он пытался протестовать. Она оборвала его:
— Послушай, Жанно, давай договоримся раз и навсегда…
— Не здесь.
— Почему?
Он оперся на парапет, словно вел с Евой непринужденную легкую беседу.
— У нас с тобой не складывается, — сказала Ева. — После смерти Мелио.
Он хотел прервать ее.
— Дай мне сказать! Все не так. С тех пор как ты почувствовал себя в опасности, ты думаешь только о том, как бы сбежать. Может, я говорю жестокие вещи, но это правда. Раньше я верила, что ты меня любишь. Тебе льстила эта любовь. Но теперь я тебя компрометирую. Становлюсь опасной… Заразной.
— Ева!
— И потом, ты считаешь, что сможешь без меня обойтись… Потому что ты придумал эту песенку без моей помощи, один. Ты меня победил. Вот событие! Ты воображаешь, что сможешь заменить моего мужа? Нет, ей-богу, ты чувствуешь себя Фожером. Иногда мне кажется, что я слышу его… Смешно! Я, которая тебя создала!
Она ударила кулаком по шероховатому парапету, на котором играли тени от листвы.
— Не он тебя открыл, а я. Я. Кто научил тебя одеваться, жить, даже любить… Так уходи! Скатертью дорожка… Как-нибудь сама выпутаюсь. Я привыкла.
Выпрямившись, она смотрела на воду, в которой отражался город. Ей не удавалось побороть волнение. Она уже больше не могла произнести ни слова. И Лепра не знал, как ее утешить. Он чувствовал, что любая фраза прозвучит фальшиво и он еще больше запутается. Они оба ждали. Наконец Ева с каким-то даже сожалением резко шагнула вперед. Лепра пошел рядом.
— Ева, — прошептал он. — Ева, уверяю тебя, это недоразумение.
Она даже головы не повернула.
— Ну ладно, — сказал Лепра.
Он дал себе слово не замечать ее враждебности. Даже попытался просто мило поболтать с ней, как раньше. Но говорил он один. Обедали они в ресторанчике за Нотр-Дам-де-Пари. Устав, Лепра замолчал. Поскольку они сидели друг против друга, им приходилось следить за собой, чтобы не поднять головы в один и тот же момент. Когда их руки соприкасались, они вздрагивали, как от электрического разряда, и тут же замирали, следуя неведомым правилам хорошего тона.
— Кофе для мадам, — произнес Лепра.
— Спасибо, я не хочу.
Она воспользовалась минутой, когда Лепра расплачивался, и ушла. Ему пришлось бежать, чтобы догнать ее.
— Это уже слишком, — возмутился он.
