– Существо, похищающее души. Когда-то давно Варида рассказывала мне сказку, в которой души несчастных детей похищало одно существо. Оно забирало их память, воспоминания и единственное, что дети помнили, что у них когда-то был дом, поэтому пустые оболочки тех детей бродили по миру и искали пристанище… – она судорожно вздохнула. – То, кем сейчас является Аля – это не старуха и не старик, это просто душа находящаяся в заточении.
Часы со скрипом продолжали свой ход. В какой-то период я потерял отсчет времени и не заметил, как мои глаза закрылись. Сон снился тяжелый, холодный и пронзительный, отчего я вздрагивал и дрожал всем телом. Несколько раз я с ужасом просыпался от того, что мне казалось, будто возле моего лица сидело существо и выжидало момента впиться в мое горло. Я открывал глаза и смотрел на кресло, где неподвижно сидела Аля, а потом снова засыпал и снова, вздрагивая, просыпался. Часы все стучали, лениво отсчитывая время. Мария, свернувшись калачиком, спала. Ее тонкая белая шея была как-то неестественно свернута, что я испугался, что она умерла, и прислушался к ее дыханию: она дышала. Существо, как мне показалось, тоже спало. Оно, облокотившись на спинку кресла, сидело, закрыв глаза. «Это не существо, это заблудившаяся душа Али», – проговорил я и снова заснул. Потом кто-то дотронулся до моего локтя и сказал:
– Иларий, проснись. Пора.
С тяжелыми тенями, залегшими под глазами, передо мной стояла Мария.
– Аля уходит.
Едва сбросив с себя сон, я поднялся с дивана и, еще плохо соображая, накинул на себя пальто. Аля стояла в дверях уже одетая, и безразлично смотрела на нас.
– Подожди нас, прошу, – скорбно проговорила Мария ей, – мы хотим проводить тебя в последний путь.
Я протянул Але свою шляпу и сказал:
– Возьми ее, тебе она в дороге пригодится. На улице холодно. Ты же пока чувствуешь холод? Вдруг далеко придется идти…
На мгновение она задумалась, разглядывая шляпу, и осторожно взяв ее своей сухой, морщинистой рукой, надела на себя. Теперь она была полностью похожа на сотни обычных стариков – низенькая, слегка сгорбившаяся и тщедушная.
Втроем мы вышли в туманное, синевато-серое утро. Аля встала посреди улицы, втянула в себя холодный воздух и, словно почуяв только ей понятный запах, двинулась вниз по склону, туда, где бежала река. А мы поспешили за ней. Мария, сжавшись и дрожа, крепко сжимала мою руку, и тяжело переступала по снегу, который хрустел под нашими ногами, как пирог с поджаренной коркой.
Когда мы дошли до большого деревянного моста, перекинувшегося на другой берег, где заканчивался город, Аля остановилась и, обернувшись к нам, сказала:
– Дальше я иду сама.
Мария еще сильнее задрожала и в отчаянном порыве обняла ее.
– Девочка моя, я знаю, что ты меня слышишь. Я не прощаюсь с тобой, я найду тебя. Обещаю, ты вернешься, моя милая, ты вернешься, – шептала она, будто заклиная. – Знай, твоя Мария всегда с тобой, я еще буду крестной матерью твоих детей. А сейчас, только не погибай…
– Она не слышит тебя, – вязким голосом, будто из сырого подземелья, ответила Аля, отстраняя ее и, развернувшись, двинулась вперед через мост. Ее одинокая, сутулая фигура исчезала в сером зыбком тумане, а я и Мария, обнявшись, еще долго стояли, словно чего-то ждали, будто верили, что это был просто страшный сон, что туман вскоре рассеется вместе с последней утренней звездой, и мы проснемся.
Оставшееся время дня мы провели в забытье: лежали, не раздеваясь, под одеялом, пытались согреться, спали, просыпались, пили горячий чай и просто смотрели в пустоту. Несколько раз звонил телефон, но мы не поднимали трубку, нас не раздражал его звук, мы просто слушали его как обычную мелодию, такую привычную и естественную, как и стук собственного сердца. Вокруг нас была пустота, мы были потеряны и отрешены от этого мира. Мы не знали что делать, как жить, как существовать и что предпринимать, поэтому мы просто молчали, словно произнеся хоть слово, мы превратились бы в камень.
Утром я проснулся с бешено колотящимся сердцем.
– Мария, я знаю, что нужно делать! – вскрикнул я.
– Что? – бледная, с взлохмаченными волосами, она подняла голову с подушки. С воротника платья, в котором она заснула, оторвалась маленькая жемчужная бусина.
Я подскочил с кровати и нервно заходил по комнате, руками хватаясь за волосы.
– Боюсь, если я скажу, ты не поймешь. Это трудно понять. Очень трудно. Но, прости, тебе придется это понять, потому что это наш выход.
– Что же это? Говори! – нетерпеливо воскликнула она, горящими глазами наблюдая, как я лихорадочно ходил от угла комнаты к двери.
– Мне нужно умереть, – выдохнул я, и в комнате повисла жалящая, как смертельная оса, тишина.
– Ты шутишь? – ее лицо недоуменно исказилось. – Это что, глупый и жестокий розыгрыш?
