— Мы ходили в церковь. Там нам сказали купить свечей, кресты и молиться. Ох, Иларий, я же не умею молиться. В детстве я еще пыталась, а потом просто у меня навсегда иссякли слова. Там, внутри меня, пусто… Я только и жила все это время Алей, а потом я тебя встретила, и пустоты стало меньше, а теперь… она снова разрастается во мне. Я боюсь, что скоро в моей душе появится огромный выжженный пустырь, который никогда больше не зацветет. Слишком много я боли встретила… — она обхватила холодными пальцами мою руку и затравленно заглянула в мои глаза. — Я боюсь завтрашнего дня: Аля меняется слишком быстро. Боюсь проснуться и увидеть, что еще с ней произошло за ночь. Я не смогла ей сказать всю правду, сказала, что она просто больна неизвестной болезнью, которая еще не изучена. Солгала, что мы будем искать врачей в столице, что мы поедем туда все вместе, что у нее просто изменится внешность, но мы вернем ее прежнюю красоту. И знаешь, что она сказала? — лихорадочно прошептала Мария, ближе наклонившись ко мне. — Она сказала, что уже все знает и ее это устраивает.
Следующие дни все также не принесли ничего обнадеживающего. Характер и внешность Али с каждым днем менялись. Морщин на лице появлялось все больше. Она начала понемногу сутулиться, не хотела переодеваться из ночной сорочки в домашнюю одежду, с трудом ее можно было уговорить прогуляться на улице, и если она все же выходила, сделав пару шагов, начинала кричать, как капризный ребенок, и требовать вернуться домой. У нее ухудшился аппетит, даже свое любимое овсяное печенье, которое она всегда обожала, нехотя откусывала по кусочку и оставляла недоеденным в разных местах — на столе, на подлокотнике дивана, на стульях, на подоконнике и даже на полу. На вопросы Марии она отвечала вяло, замыкалась в себе и говорила, что у нее нет желания перемалывать пустые темы. Она все чаще стремилась отсиживаться у себя в комнате, выключив свет. Иногда Мария видела, что она что-то писала в подаренном мной блокноте.
Слабая надежда таяла с каждым днем, но мы по-прежнему не сдавались: просматривали объявления в газетах, на уличных стендах, обзванивали людей, занимающихся различной магией. Несколько раз к нам приходили две женщины, утверждавшие, что они могут исцелять людей от любых болезней. Потом была гадалка и усатый гипнотизер, по слухам, который мог вводить в состоянии транса и искать причины заболеваний.
Все они удивлялись и не верили тому, что Але было пятнадцать, так как она все более и более походила на несуразную маленькую старушонку, в которой все еще оставались едва уловимые детские черты, что приводило всех в ужас и чувство абсурдности жизни.
Никто из них нам не помог: Аля совершенно не хотела принимать чужих людей у себя в комнате, смеялась, швыряла в них вещи, кричала и намеренно пугала их, показывая, что она абсолютно безумна и может их покалечить. Но как только все уходили, она становилась спокойной и продолжала вести свои записи в блокноте.
Мария как-то не выдержала и закричала на нее, спрашивая, зачем она это делает, ведь мы хотим помочь ей, на что она ответила:
— Мне не нужна ваша помощь. Вы сначала спросите, хочу ли я ее? Если вы думаете, что со мной что-то не в порядке, то вы ошибаетесь — я чувствую себя замечательно!
Я уже догадался, что внутри нее затаилось существо, решившее не выдавать себя раньше времени, а спокойно дожидаться, когда закончится перевоплощение.
Днем Мария еще держала себя в руках, но по вечерам она постоянно плакала или сидела, сжавшись в комок, и смотрела немигающим взглядом в пустоту. Со мной она иногда была полностью отрешена, будто погружалась в летаргический сон, а иногда умоляла меня обнимать ее так сильно, чтобы хоть на мгновение она смогла убежать от всеобъемлющей боли, поселившейся в ее душе.
На пятнадцатый день Аля вышла из комнаты и села с нами за стол. Мария поставила перед ней тарелку с завтраком, но она решительно отодвинула ее.
— Я пришла сюда, чтобы предупредить вас: через четыре дня я уйду, и у вас есть время, чтобы привыкнуть к этому. Аля мне говорила, что вы ее любите и просила не причинять вам страданий, поэтому я отнесусь к вам с уважением.
Вечером у Марии поднялась температура. Она лежала на кровати, закутавшись в теплое одеяло, а ее светлые волосы, как мертвые побеги пшеницы, были растрепаны и разбросаны по подушке.
— Я не отпущу ее, ни за что, — бормотала она. — Она останется с нами, пока мы не найдем ответ, как ее вернуть обратно.
— Это же невозможно, мы об этом уже говорили, — возразил я. — Она умрет так. Когда она уйдет, у нее будет хотя бы шанс выжить.
— Нет-нет, ничего мне не говори. Я не хочу ничего слушать. Ты слишком правильный. Для тебя все просто, но не для меня. Моя девочка никуда от меня не уйдет, она останется со мной, — она, как в бреду, прижимала к себе подушку.
В эту ночь она не позволила себя обнять, и я лежал с открытыми глазами и смотрел, как за окном падает снег.
12.
