— Ты уже выздоровел, друг? Твое согласие не нужно, ты тоже уволен, — я ткнул ему бумагу в его круглый живот. — Позвольте представить вам моего нового заместителя — господина Карича, заслуженно занявшего этот пост.
Карич, довольно улыбаясь, вышел вперед и слегка поклонился.
— Господин Карич в течение года проявил себя как трудолюбивый журналист, который принес нашему журналу значительную долю успешных материалов. На эти материалы мы получили наибольшее количество положительных откликов и рецензий. Господин Карич давно стремился к заслуженному признанию, и вы, я думаю, поддержите этого талантливого человека, доказывающего всем нам, что любой из вас, при должном усердии и трудолюбии, может добиться руководящей должности.
Насчет детского раздела, я созвонился с верхом, мы посовещались и пришли к единому мнению, что давно назрел вопрос о новом детском журнале со свежей идеей, полностью противоположной старому, дряхлому разделу Мухи Цеце, простите, Цецилии Львовны. И поэтому Цецилия Львовна с почетом уходит от нас и освобождает место для молодой крови. А что касается вас, Марк Васильевич, увы, я бы предложил вам должность корреспондента, чтобы вы могли остаться в нашем уютном, дружном коллективе, да только вот вы полностью профессионально непригодны. Вашим статьям место в мусорной корзине, откуда прямиком они должны отправиться на растопку печи. Ну что? У кого-нибудь есть еще желание писать подписи о моем увольнении?
Все отрицательно покачали головой.
— Ах да, господин Замейко! — с радостью воскликнул я. — Я осознал, как вас недооценивал. Такой достойный человек, как вы, просто не имеет права задерживаться на такой неблагодарной работе. Поверьте, вы заслуживаете большего, так что вот вам тоже ваша бумага об увольнении. Радуйтесь, мой дорогой, этот прекрасный миг, о котором вы так мечтали, протирая свои штаны на это стуле, наконец-то настал.
Все стояли с раскрытыми ртами и изумленно смотрели на меня, и только Карич услужливо улыбался — у него сегодня был праздник.
Вечером ко мне подошла сконфуженная Дина Сало.
— Простите, — пробормотала она, — я не хотела ничего писать против вас. Многие не хотели писать, но Марк и Цецилия заставили нас. Они все дни, пока вас не было, ходили, угрожали, что изведут, не дадут работать, и мы уйдем на улицу, если откажемся подписывать. А вы знаете, как сейчас непросто найти работу… Простите. Мне очень стыдно.
— Ничего страшного, Дина. Главное, что мы во всем разобрались. Ты случайно не хочешь попробовать себя в детском журнале?
— Вы еще спрашиваете? Я с радостью! — воскликнула она.
— Ну и отлично! — я улыбнулся вымученной улыбкой и вышел.
На улице все сегодняшние события вылетели, как птицы из скворечника, освободив место только мыслям о Марии и Али.
Когда я открыл дверь квартиры, на меня сразу повеяло знакомым воздухом, от которого сжало и защемило в груди. Он был настолько мне знаком, что я буквально был пропитан всем им долгие годы. Это был воздух одиночества. Я щелкнул выключателем и, не разуваясь, оставляя за собой мокрые следы снега, прошел в комнату. На столе лежало письмо.
13.
