Ладо стушевался, не зная, как себя вести, то ли быстро уйти, то ли все же поздороваться, но отец, не обращая совершенно никакого внимания на него, словно его и не было, обратился ко мне:
— С каких это пор ты стал бояться своего дома? Хватит уже бегать от нас. Мать беспокоится, почему ты не ночевал дома. Она обед сготовила. Пойдем, ты наверно же голодный, — он махнул рукой, приглашая меня в дом.
Если бы не все эти странные изменения, можно было бы подумать, что мой отец вдруг подобрел, переосмыслил жизнь и решил стать заботливым, любящим отцом. Он еще раз махнул рукой и выжидающе посмотрел на меня.
— Ну же, заходи, не заставляй свою семью ждать.
И я пошел за ним, на полпути обернувшись, я увидел, как Ладо многозначительно кивнул мне: «Будь осторожен».
В доме вкусно пахло приготовленной пищей. На кухне мать, непривычно сгорбившаяся и похудевшая, стояла над печкой и что-то помешивала в кастрюле. Ее волосы по-прежнему были растрепаны и так же, как и волосы отца серебрились у висков и у корней.
— Ах, вот и ты, — воскликнула она, улыбнувшись, и кожа вокруг ее глаз собралась в мелкие паутинки, — а мы уж думали, куда ты убежал? Сейчас будет обед, мы сейчас все пообедаем, — бормотала она, копошась возле корыта с грязной посудой.
Я сел за стул и краем глаза наблюдал, как она доставала из корыта грязные чашки и ложки.
— Вот, смотри, что я приготовила, — она поставила на стол тарелку с сырными лепешками, — твои любимые.
Мое сердце радостно затрепетало, и я, не раздумывая, схватил одну лепешку и с жадностью откусил. И тут же все выплюнул на руку: внутри проглядывала отвратительная зеленая плесень. Чуть не заплакав от обиды, я запихнул ее в карман рубашки, пока не видела мать, которая что-то напевала себе под нос.
В кухню зашел отец, а следом за ним брат, и я вздрогнул, припомнив вчерашнюю ночь. Брат безразлично посмотрел на меня, но мне показалось, что он спрятал ухмылку. Мать разнесла грязную посуду с остатками засохшей пищи и поставила посередине стола кастрюлю с дымящимся супом. Поочередно все потянулись наливать себе суп. Мой желудок призывно заурчал, и я, несмотря на брезгливость к не чистой посуде, потянулся тоже к половнику, зачерпнул и уставился с отвращением на куриную голову, плавающую в золотистом бульоне. Как во сне я зачерпнул снова, и на этот раз в половнике оказалась когтистая лапа с остатками грязи, и несколько маленьких коричневых перьев. Едва подавив подступившую тошноту, я увидел, как родители и брат, с удовольствием причмокивая, поглощали эту мерзость, закусывая сырной лепешкой.
— Что ты не ешь? — спросила мать.
— Спасибо, я не голоден.
— Не дури, я знаю, что ты хочешь есть. Давай я тебе налью. Вот, — она поставила передо мной тарелку, в которой плавала та самая куриная лапа.
Все трое уставились на меня.
— Я не могу это есть, — не выдержал я.
— С каких это пор тебе не нравится еда матери? — поинтересовался отец, облизывая нижнюю губу, к которой прилипло куриное перо.
— С тех пор, как вы изменились. Это же не еда, а помои для собак.
— Тебе не нравится моя еда? — ахнула мать. — Но раньше ты никогда не жаловался!
— Я не жаловался, потому что мы ели нормальную… человеческую пищу, но не это. Смотрите, — я разломил лепешку и показал всем зеленовато- коричневую начинку, — вот это есть нельзя. От этого можно отравиться и заболеть.
Отец выхватил у меня лепешку и пристально посмотрел на нее.
— Не неси чушь! Она абсолютно свежая. Твоя мать всегда такие печет, — он откусил большой кусок и проглотил.
— Ладно, еду вы не замечаете, но, а то, что с вами происходит, вы видите? Богдан, скажи, что ты вчера говорил? Что вчера произошло?
— А что мне говорить, — он откинул со лба отросшую грязную челку, и пытливо посмотрел на меня впавшими карими глазами, — например то, что ты остолоп, такая же как задница ба…
— Да, я именно такой и есть! — вскрикнул я. — Но сейчас не об этом. Речь о том, что вы все больны, и нам нужно уехать отсюда. Мама, ты видела себя в зеркало? Вы все выглядите плохо, вы стареете. Вам нужна помощь!
— Помощь нам точно нужна, — подметил отец, — расскажи нам лучше об этом грузине. Я так понимаю, ты не стал слушать меня, а все еще продолжаешь с ним ты дружишь. Как поживают его дети?
— Причем тут его дети?
— Сколько им лет? — продолжил он, обсасывая куриную голову, словно баранью кость.
— У него, кажется, есть младшая дочка, ей вроде еще нет тринадцати? — добавила мать.
— Зачем вам это нужно знать? — я насторожился, этот вопрос уже в третий раз звучал за короткое время.
— Мы хотим все знать о друзьях своего сына, — мать протянула свою руку и положила на мою. Ее рука была мне незнакомой — всегда аккуратные белые ногти превратились в старческие, желтые и корявые, тонкая, с пигментными пятнами, прозрачная кожа обтянула острые костяшки. — В прошлом году, в конце октября, это же ты к той девочке ходил на день рождения? Она же твоя ровесница?
Я посмотрел в холодные и безумные глаза матери: ведь мы договаривались, что отец не узнает об этом, но она и глазом не повела, что выдала меня.
