— Иларий, спроси, хоть кто-нибудь ко мне был добр за всю мою жизнь? Меня шпыняли и шпыняют отовсюду, как облезлого котенка, потому что я урод и на мне клеймо убийцы. Разве я мог тебе до конца доверять? Я боялся, что ты приходишь ко мне вынюхивать, что я помню из моего прошлого. Я не мог допустить, чтобы Милон понял, что я видел его тогда в доме. Как только бы он узнал об этом, я был бы мертв. Он поэтому и сослал меня из дома, боялся, что я ему во сне горло перережу. Все время допытывался, как я убивал родителей и сестер с братом, а мне пришлось придумывать, что я во сне их зарубил, хотя я видел его ночью. Я открыл глаза в тот момент, когда он обухом топора убил моего брата, который даже не пискнул. Только раздался глухой звук, как дерево раскалывается.
Милон не убил меня только потому, что ему нужен был кто-то виноватый. Ведь все потом бы на него решили, ведь он был помощником старосты, моего отца. А так я, сирота-убийца, огромный, несуразный подросток, любящий точить топоры. Чем не идеальный вариант?
А я даже сохранил тот топор, которым он все это сделал, он у меня в сарае лежит. Все думал, когда же я смогу пустить его в дело, да каждый раз как брал в руки, дрожал, как собака под дождем. Думал все, что если память меня подводит, что если не Милон то был, а я человека ни за что порублю. Да вот так и живу, как трусливый пес, толку, что огромный…
Малый сел на скамью, сгорбился, как угрюмый великан-утес, и с лихорадочным блеском в глазах спросил:
— Ну, что, наточить топор?
Через три дня Милон был убит. Все эти дни мы караулили его, чтобы он не проскользнул незаметно. В тот день он выскочил из дома поздно вечером и направился на восток, через рощу, а там уже его поджидал Малый. Он отрубил голову извивающемуся и шипящему старику, который ничем не был похож на прежнего всесильного Милона, как паршивой курице, которой давно уже была пора на суп. Тело мы закопали там же, в роще.
— Через месяц, когда все затихнет, я уеду в город, — сказал я, смотря на огромную, нависающую над головой, луну. — А ты вернешься в свой дом, который тебе причитается по праву. Я оставлю тебя за главного. Справишься?
— Спрашиваешь? — усмехнулся Малый. — Я-то справлюсь, да только захотят ли все они принимать такого хозяина как я?
— Захотят. Я с ними поговорю. Пора уже, чтобы хоть какая-то справедливость появилась в этой жизни.
Промелькнула ночная птица.
— Малый, тебе нравится Сойка? — спросил я.
— Разве такая девушка может кому-то не нравиться? — вздохнул он. — Я полюбил ее уже давно. Да только к чему эти разговоры, когда она любит тебя, а на меня и взглянуть боится.
— Почему-то мне кажется, что она полюбит тебя тоже. Она может видеть настоящее лицо человека.
— Может заглядывать внутрь болота? Если бы это было так, то я был бы счастлив. Хотя я плохо помню, что такое счастье, оно было у меня слишком давно.
— Ты должен вспомнить его, обязательно должен вспомнить, — я похлопал его по плечу, — а иначе, зачем тогда жизнь? Кстати, Малый, а какое у тебя настоящее имя?
— Ты первый, кто спросил меня об этом за много лет, — я впервые увидел, как он улыбался. — Виктор. Меня зовут Виктор.
Часть III
1.
Город захлестнул меня в свой пыльный водоворот, как осенний ветер заманивает в свои объятия маленькие, оторванные от родного дерева листья. Он закружил меня новыми местами, знаниями и хитрыми нашептываниями, что я когда-нибудь стану значимым человеком, что я обрету душевный покой и найду свое пристанище.
После того как я покинул родные холмы, я кочевал по городам, перебираясь из одного в другой и в третий, словно пытаясь зарыться в дебрях высоких домов, заблудиться среди улиц и людей, чтобы мой след навсегда затерялся.
Я путешествовал с одним чемоданом, в котором лежали все мои реликвии: отцовские часы, книга с памятной записью Ладо, белый платок с инициалами «И» и «С» и угловатой металлической брошью в виде птицы, и оловянная игрушка «силача Джонни». И однажды я приехал в один город, через который протекала хмурая река, вышел на перрон, набрал полной грудью воздух и решил там остаться навсегда. И мне повезло: город хоть и не сильно обрадовался моему появлению, но оказался готов меня принять как главного редактора известного журнала и одной скромной местной газетенки. И вот уже второй год я, не покладая рук и головы, трудился в редакции, которая занимала все мои мысли и время, заменив мне друзей и семью.
