11 октября 2019.
Пятница.
Оказывается, этим утром мама очень долго пыталась меня разбудить, но, к несчастью, я ничего не помню. Находясь в полудреме, мой банк памяти не работает, и это сыграло со мной злую шутку. Но я не считаю, что в этом есть какая-то моя вина, во всяком случае, я пытаюсь не нести это бремя в своем сердце. Ибо это очень тяжело – постоянно чувствовать себя виноватой. И я чертовски устала от этого паршивого чувства.
Я не слышу шагов мамы, но она неожиданно срывает с меня одеяло… В который раз. И орет, дескать, экзамены надо сдавать; а я уснула всего три часа назад и просто пытаюсь заставить себя разлепить свинцовые веки, не в состоянии вслушиваться в то, что она говорит.
И, черт возьми, холодно без одеяла! Это же жестокая пытка – вот так лишать человека тепла.
– У тебя несданный экзамен, хочешь всю жизнь быть ребенком? Так не бывает, дорогая! Вставай и сейчас же садись за экзаменационные вопросы! Хватит быть ребенком, а если не желаешь учиться, пойдешь работать! До каких пор собралась жить по течению и ничего не делать, а?! Давай вставай, я сказала! Я с утра на ногах, почему
Уходит на какое-то время, а потом возвращается, и я, прежде сонная и не соображающая, чувствую, как на мое лицо резко и безжалостно выливают обещанную воду. Вскакиваю, словно от кошмарного сна, и ошарашенно ловлю ртом воздух, сидя в мокрой постели.
Чувствую, как грудь сковало чем-то тяжелым, в легких закончился воздух, а горло схватил спазм.
Не могу поверить, что она это сделала! Такого еще никогда не было, мама ни разу не переходила черту… И… на следующий же день после дня рождения? После веселой готовки пиццы, теплых разговоров, смеха за ужином? Черт, это больно, непреодолимо больно – каждый раз осознавать, что твой самый радостный день сплошь пронизан фальшью и лицемерием, потому что то, что происходит на следующий день, прекрасно показывает их истинное лицо, эго и то, что я по-прежнему остаюсь одна в этом мире. Никто не встал на мою сторону, никого не заботят мои чувства, ничего не изменилось, это был просто единственный нормальный день в году, когда к тебе стараются не прикапываться, не орут на тебя, придерживая ядовитые языки и храня свое возмущение до поры, когда эти сутки пройдут. И вот они прошли, и ты снова наедине с реальностью, глаза жжет новый день, вся голова мокрая – худший сценарий пробуждения.
Наверное, поэтому я не люблю просыпаться по утрам, ибо меня неизбежно ждет вот такое нечеловеческое к себе отношение. Почти каждый день. Почти на грани слез, которые я терплю, которые так и остаются невыплаканными. Слезам нельзя пролиться, я давно при них не плачу – мое твердое, незыблемое решение.
И я ничего не говорю, ни слова.
Молчание мое не от обиды. Вернее, не только от нее – скорее я разочарована тем, насколько моя мама далека от образа идеальной матери. Понимающей. Той, какой ей никогда не стать, потому что я знаю, что она не может быть такой. Другой. Я всегда это знала и относилась к этому как к чему-то такому, что тянется непреложным обстоятельством на протяжении всей моей жизни. Что никогда не изменить: остается только как-то с этим мириться и как-то сосуществовать вместе. В конце концов, она моя родная мать, кто может быть мне ближе нее, не так ли? Но забавно – нет, в действительности же очень и очень грустно! – то, что мне никто не близок. Совсем никто. Ни один человек на этом свете. И от этого чувства – отсутствия эмоциональной подушки безопасности – я порой ощущаю себя одинокой, потерянной, неуверенной в собственных силах маленькой девочкой.
Я ощущаю себя чужой в этом мире.
Это чувство со мной давно, но более яркое выражение оно нашло в трагический миг: когда умер мой дедушка. Он хотя бы был навязчивым, вездесущим… Может быть, тогда, при его жизни, меня это раздражало, что не мешало мне отвечать на его любопытные и очень частые из-за пожилого возраста повторяющиеся через определенные интервалы времени вопросы, – но боль в том, что теперь же мне этого не хватает. Я поняла это со временем, но отголосок пустоты почувствовала почти сразу, как дедушки не стало. Вместе с ним ушли чувства. Иные разговоры потеряли значимость. Я замкнулась в себе еще больше. Скорее всего, этого никто не замечал, во всяком случае, я старалась казаться прежней. Но правда отдавала горечью потери душевных семейных уз, и ничто не могло этого исправить. Нас будто раскидало каждого в свою скорлупу, и я больше не знаю, о чем говорить с семьей и стоит ли вообще стучаться в эту глухую дверь. У меня нет желания этого делать – добиваться понимания.
