Все произошло за каких-то пару мгновений, но каждый раз я проматываю в голове ту сцену, мне кажется, что этого хватило бы на целый фильм. Один только ее взгляд – разочарованный, пораженный, он – как тысяча клинков, летящих мне в сердце. Я понял, что натворил, моментально. Но уже было невозможно отмотать пленку назад и все исправить.
Мне хотелось закричать, что я люблю ее, чтобы все знали. Я хотел остановить ее и показать всем, что для меня нет никого важнее ее. Я расталкивал людей, которые сбили меня с пути, я бежал за ней в надежде все исправить. Но одна гребаная секунда изменила разом наши жизни. И я должен был расплатиться за свою слабость сполна. Я чувствовал себя ничтожеством, не достойным ничего хорошего.
Я ушел из дома с минимумом вещей и черной дырой вместо сердца. Один из парней, с которым я учился в музыкалке, разрешил пожить в его гараже. Я лежал на старом диванчике в темном сыром помещении и ночи напролет пялился в грязный деревянный потолок. Днем приходил этот парень, ремонтировал старенький мотоцикл отца, я помогал ему, а ночами снова смотрел в потолок. Очень скоро нужда заставила меня искать работу, и та нашлась довольно быстро: уже через неделю я браво разгружал вагоны, не щадя своей спины.
Еще через две загремел в больницу с пневмонией: ночевки в гараже не прошли бесследно. Никто меня не навещал. Лечение было долгим и тяжелым. И я принимал его как наказание и думал только о том, что второго шанса не бывает. Такие, как я, его просто недостойны. Когда меня выписали, оказалось, что скоро осень и спать в гараже – не вариант.
Я забрал документы из школы, подал их в вечернюю в пригороде и попросил выделить мне место в общаге. Так о моем местонахождении узнали родители. Отец, потоптавшись в дверях, сухо позволил мне вернуться, мать рыдала, умоляя не ломать себе судьбу. Я не мог еще раз проявить слабость – только не это. Отказавшись возвращаться, извинился и положил начало другой жизни.
Днем я брался за любую работу, которую давали несовершеннолетним: таскал мебель и продукты, разносил газеты, помогал на стройке или в слесарной мастерской, штопал шины в шиномонтажке и даже красил стены в подъездах, если мне поручали. А вечером, как прилежный ученик, топал на занятия, где старался не уснуть, упав прямо на парту.
Как-то ближе к выпуску из школы мой сосед по общаге подошел ко мне с простым вопросом:
– Говорят, ты играешь на пианино? От нас клавишник ушел, нужна замена.
Я почти два года не касался инструмента. Мне казалось, что, стоит дотронуться пальцами до клавиш, и раны снова начнут кровоточить.
– Я уже давно не играю.
– Пожалуйста! Позарез надо! – Парень провел ребром ладони по шее. – Нас в «Дурке» позвали выступать. Полгода, каждые выходные! Тебе что, деньги лишние?
Финансовая составляющая для вечно голодного подростка стала решающей. Я согласился.
Эти ребята играли зубодробительную жесть, но все же это была музыка. И я впервые за долгое время почувствовал, что хоть немного, но очнулся ото сна. Мои легкие будто стали пропускать немного больше воздуха в грудь, и дышать стало легче.
Уже не приходилось работать круглые сутки. Да и с моим приходом в репертуаре группы «Психушка» все же появились мелодии, от которых не хотелось содрогаться в конвульсиях – их можно было просто слушать. И я чувствовал удовлетворение, потому что снова сочинял и играл.
А потом мне начала мерещиться Даша. Я бросал синтезатор и мчался в толпу, чтобы удостовериться: это не она. Опять и опять. И это стало жутко напрягать остальных ребят. И я просто перестал реагировать, если видел ее лицо среди поклонников или прохожих. И не дышал, если вдруг ощущал ее запах.
Нестерпимо хотелось увидеть ее. Тем временем я поступил в университет, окончательно ушел из «Психушки» и переехал в другую общагу. Я понимал: ничего на свете – ни слова, ни поступки – не могут снять с меня ту вину, что до сих пор висела камнем на шее, но я надеялся, что если Даша не простит, то хотя бы будет знать, что я раскаиваюсь в том, что наделал.
Я мечтал посмотреть на нее, удостовериться, что у нее все хорошо. Возможно, я нашел бы что сказать. Не знаю. Не помню, что думал тогда об этом. Купил букетик – не банальных роз, а разыскал подснежники, так похожие на нее: чистые, нежные, хрупкие. И пришел, сгорая от стыда и неловкости. Присел на лавку под деревом, чтобы не попасться на глаза собственной матери, которая могла увидеть меня в окно, и стал ждать.
Когда она вышла из машины Тима, я сгрыз все губы в ожидании. Бросив тачку посреди улицы, Левицкий вышел следом, закурил и по-хозяйски шлепнул ее по заднице. Они стояли в тридцати метрах от меня, под фонарем, он притягивал ее к себе, а у меня горели внутренности. Я испытал непреодолимое желание взять этого наглеца за шкирку, встряхнуть хорошенько и навалять по первое число.
Но я знал, что не имею на это права. Я для нее никто. Я умер в тот момент, когда чужое мнение стало для меня важнее Даши.
