Я решил взглянуть, что же там происходит и по какому морю мы идем. Едва я высунулся, меня рванул за куртку ветер, капюшон раздулся, как запасной парашют, задохнувшись, я резко отвернулся. Ледяной ветер рыл мне спину, пронизывал ноги. Я схватился за обледеневший поручень. Качало довольно сильно. Катер плюхал носом, вверх ударяли брызги. Кто знал, куда именно мы плывем?! Нас окружала тьма – сверху, снизу и со всех сторон. Катер раскалывал тьму лучом прожектора, но лишь отодвигал мрак перед носом. Гудел двигатель, свистел ветер… и раздавались еще какие-то звуки. Я прислушался и решил, что начались слуховые галлюцинации. Нет, я услышал не сирен, хотя если тут поют пески, то почему бы и не запеть ассоциациям? Моим, не звездным, а впрочем, и звездным, ведь греческие мифы навечно взошли светилами внутренних небес человечества. Ох, до небес пена пафоса, поэзии. Но на то и буря. И капитан, похожий на Еврипида. А может, и сам он. Так уж древний драматург перепахал меня своим плугом.
Ну, так что же я услышал? Хор? Голос вестника? Корифея?
Нет, музыку.
И сразу врубился: баян. То бишь аккордеон. Где-то лилась диковинная или скорее дикая мелодия, словно кто-то аккомпанировал этой буре…
Я скатился по лестнице, сна ни в одном глазу, мурашки по хребту, сразу придвинулся к печке. О, блаженство, безумие! Да! Что здесь происходит? Я покачал головой. Николай спит. Толик веселит команду. Кто ведет катер? Этот железный чайник, утюг, гроб! Надо было покурить, вспомнил я. Но под таким ветром разве покуришь? У меня даже кончики волос на чубе успели заиндеветь. А Николай спит. И, кажется, один я здесь бодрствую и думаю о смерти. Ага, мне совсем не хотелось прервать странствие в этой точке, на этом водном километре. Мне все было интересно: деревья, горы, книги, Еврипид с Дионисом, Федра, одноклассница с синими февральскими глазами, гора Бедного Света, эскимосы и Рокуэлл Кент. Короче, хотелось пожить, походить по свету. И пусть бы случилось непредвиденное чудо: мачту и весла и весь корабль оплела виноградная лоза, и корабль затормозил и вообще остановился посреди моря, а разбойники превратились в дельфинов…
Но ничего похожего на успокоение не предвиделось. Удар следовал за ударом, железо катера сотрясалось.
Я переживал некоторое время, печалился о будущем, потом устал и начал снова думать об Оксане.
…Открыл глаза.
Было тихо.
Холодно.
Все спали. Посвистывание и храп не нарушали тишины. В самогонных сумерках я разглядел тела на койках. Я спал сидя, в чьих-то ногах, довольно вонючих, Николай угнездился на одной койке с кем-то. Я дернулся. Кто виноват? Кто дежурил последним у печки? Этого я уже не помнил. Помнил, что будил Николая, что в каюту приходили на рогах бухие матросы и уходили, потом появился аккордеон, Толик… Я посмотрел, от чьих же ног так воняет. И различил курчаво-сивую башку с разинутой пастью. Толик.
Раз я сижу, возможно, и дежурю. Хотелось пить. В горле стоял ком от дыма сигарет, печки. Я встал и полез вверх, открыл люк.
Катер стоял неподвижно в какой-то бухте с заснеженными склонами. И эти склоны отражались в воде всеми своими гранями и линиями, изломами и осыпями, елями и соснами. Я вспомнил: Хилмэн-Хушун!..
Это был он, величественный полуостров, космическая рыба, укрывшая нас. Я уже понял, что мы отстаивались с подветренной стороны.
Как называлась эта бухта, я не смог узнать: лица пробудившихся людей на этом катере не вызывали никакого желания задавать лишние вопросы.
Мы снялись с якоря и пошли в тихих водах дальше. Толик потерянно и горестно молчал. Николай тянул к печке руки, и они розово просвечивали.
Директор, похожий на ястреба, отнесся к моему проступку юмористически: «Бежал, как от любовницы, забыв штаны». Я сознался, что хотел поработать оленеводом на Чаре, но… потом передумал, да и самолетов не было… Присутствовавший при нашем разговоре патлатый лесничий Аверьянов, тот самый, который не хотел нас пускать на заповедную землю, ухмыльнулся и ничего не сказал. Но позже я понял, чему он ухмылялся. В его голове уже созрело мое прозвище, я потом услышал его от Валерки: Оленьбельды.
Песенка такая была, ее пел Кола Бельды: «Самолет хорошо, пароход хорошо, а олени лучше». Я разозлился. Толик, не уезжавший на кордон еще дня четыре, море снова штормило, заявил, что Кола Бельды – самородок, и начал подбирать музыку этой песни. А кличка уже ходила за мной по пятам, да, как будто тень всюду был рядом со мной некий Оленьбельды. Лесники и рабочие перемигивались, толкали друг друга локтями, дурашливо спрашивали: так, что, мол, самолет хорошо, пароход хорошо, а олени лучше? Да я даже в глаза не видел этих оленей, живых, северных, да и европейских благородных тоже, у нас на Днепре они не водились. Что я мог поделать? Бросаться с кулаками на всех? Оленьбельды… Впору снова хватать манатки и все-таки рвать отсюда – на Чару.
