Первым на пороге появился мистер Уокер. Он был таким высоким и плечистым, что ему пришлось пригнуться, чтобы пройти в низкую дверь, длинные светлые волосы падали ему на лицо, он то и дело убирал их назад. Мистер Уокер увидел, что все стоят и смотрят на него, замер, выпрямился. Медленно обвел серьезным взглядом собравшихся друзей. Горе его состарило. За мистером Уокером шла белокурая красавица с мокрым от слез лицом. Она обнимала Мэтью за плечи, точно агент секретной службы, защищавший ненавистного людям Никсона от гнева толпы. Позади них топтался Кэл с остекленевшим взглядом.
Мистер Уокер заметил маму и направился к ней.
— Соболезную, Том. — Мама подняла на него заплаканные глаза.
Мистер Уокер посмотрел на нее:
— Я должен был пойти с ними.
— Ох, Том… — Мама коснулась его руки.
— Спасибо, — хрипло прошептал он и тяжело сглотнул, словно боялся сказать лишнее. Оглядел собравшихся вокруг друзей. — Я знаю, мало кто любит похороны в церкви, но на улице чертовски холодно, да и Женеве нравились обряды.
Собравшиеся дружно забормотали в знак согласия, все переминались с ноги на ногу, к скорби их примешивалось облегчение.
— За Джен. — Марджи-шире-баржи подняла стаканчик.
— За Джен!
Взрослые чокнулись, осушили стаканы и потянулись к бармену за новой порцией, Лени же наблюдала, как Уокеры пробираются сквозь толпу, то и дело останавливаясь, чтобы со всеми пообщаться.
— Ничего так похороны, пышные, — громко заявил Чокнутый Эрл. Он был пьян.
Лени покосилась на Тома Уокера: слышал ли? Но тот разговаривал с Мардж и Натали.
— А чего ты ждал? — Папа проглотил очередную порцию виски. Глаза у него осоловели от выпитого. — Странно, что губернатор не прилетел выразить соболезнования. Я слышал, они с Томом дружки, вместе рыбачат. Уокер не упускает случая нам об этом напомнить — дескать, вы шваль, а я…
Мама придвинулась ближе:
— Эрнт. Он сегодня жену похоронил. Неужели нельзя…
— А ты вообще заткнись, — прошипел отец. — Я видел, как ты на него пялилась…
К ним подошла Тельма.
— Эрнт, ради бога. Сегодня день траура. Забудь ты о ревности хоть на десять минут.
— Думаешь, я ревную к Тому? — спросил отец и, прищурясь, посмотрел на маму. — А что, есть повод?
Лени отвернулась от них и увидела, как Алиеска ведет Мэтью сквозь толпу в тихий уголок в глубине салуна. Лени направилась к ним, пробираясь меж людей, от которых пахло дымом, потом и немытым телом. Зимой мылись редко: вода — это роскошь.
Мэтью стоял в одиночестве у обугленной, облупившейся стены и безучастно таращился в пространство. Рукава его были в саже.
Лени изумилась — до чего он переменился. За такой короткий срок Мэтью вряд ли успел бы похудеть, однако скулы выступили над ввалившимися щеками, точно горные хребты, потрескавшиеся губы кровили. Белая кожа на висках резко выделялась на фоне обветренных щек. Грязные сальные волосы свисали вдоль лица тонкими сосульками.
— Привет, — сказала Лени.
— Привет, — промямлил Мэтью.
Что дальше?
Но что же сказать?
Лени осторожно подвинулась к Мэтью, стараясь не задеть, и прислонилась рядом с ним к обугленной стене. Отсюда ей были видны и фонари на закопченных балках, и стены с пыльными старинными снегоступами, рыбацкими сетями и беговыми лыжами, и переполненные пепельницы, и окутавший помещение густой дым.
Родители сидели с Чокнутым Эрлом, Клайдом, Тельмой и прочими членами семейства Харланов. Даже сквозь завесу табачного дыма Лени разглядела, как папино лицо налилось кровью (значит, уже перебрал виски), как он щурится от злости. Мама сидела рядом с ним, боясь пошевелиться, вставить слово или взглянуть на кого-то, кроме мужа.
— Он считает, что это я во всем виноват.
Лени изумилась, что Мэтью заговорил, и не сразу поняла смысл его слов. Она перевела взгляд на мистера Уокера и повернулась к Мэтью:
— Твой папа? Не может такого быть. Тут никто не виноват. Она же… ну, то есть лед…
Мэтью расплакался, слезы лились по щекам. Он стоял неподвижно, только волны боли пробегали по телу. В его взгляде сквозила недетская тоска. Одиночество, тревога, непредсказуемый, раздражительный отец — все это страшно, из-за этого снятся кошмары.
Но это еще пустяки. Увидеть, как гибнет твоя мама, гораздо страшнее. Каково ему теперь? Такое разве забудешь?
И как же ей, четырнадцатилетней девушке, у которой полно собственных проблем, помочь ему?
— Ее вчера нашли, — сказал Мэтью. — Слышала? Без ноги, и лицо…
Лени коснулась его:
— Не думай…
От ее прикосновения Мэтью издал мучительный вопль, который услышали все. Мэтью снова закричал, задрожал всем телом. Лени застыла, не зная, что делать — то ли отстраниться, то ли придвинуться ближе. Она инстинктивно обняла Мэтью. Он прильнул к ней, обхватил ее так крепко, что у Лени сперло дыхание. Она почувствовала на шее его теплые слезы.
— Это я во всем виноват. Мне все время снятся кошмары… я просыпаюсь в таком отчаянии, что сил нет.
