Чистую, классную индийскую дозу. За просто зашибенную цену. А он уже два дня не кололся — его знобило, мутило, из носа текло. Настроение было — отстой, но одна только новость о том, что доза есть, развеяла депрессию. Сейчас он вальнется, поймает колики.
Андрей буквально влетел на площадку и рванул на себя дверь — девчонка дома, значит, открыто.
В коридоре было пусто.
— Пошла вон, — он пинком отбросил Герку, нетерпеливо скинул кеды и швырнул на пол сумку, уже вбегая в комнату.
«…Андрей, это кайф…»
Страх парализовал ноги, только пальцы, вцепившиеся в косяк, не давали упасть. Она лежала на ковре. У него жесткий ворс, он колет руки и ноги, когда на нем трахаешься.
«…меня так тащит…»
У нее раздулась рука, в кисть впились веревки фенек.
«…я вальну тебя…»
Дешевый.
Индийский.
Кайф.
18
Москва. Новогиреево. 16:40
Малика, дрожа, прижимала к лицу платок. Все было вымазано в крови, но боли она не чувствовала, только какое-то оцепенение.
Талищев остался в квартире, но девушка так и не решилась спросить, где Андрей. Отчасти она и не хотела этого знать — внутренности сковывал липкий холодный страх. Она старалась не смотреть, как гистолог поддернул брюки, опустился на колени возле тела и несколько минут осматривал его и ощупывал, а потом накрыл не слишком чистой простыней, сдернутой с постели.
Он прошел по квартире, открыл двери, включил везде свет. Обои в коридоре оказались не белыми, а бежевыми: потеки воды были с примесью ржавчины. Талищев позвонил в скорую, вызвал перевозку и участкового.
Малика смотрела на тахту, застеленную блеклым линялым покрывалом с грязными засаленными пятнами: странно, что Андрей почти год прожил здесь — брезгливый, чистоплотный Андрей. Она безмолвно следила за тем, как мужчина обыскивает комнаты. Это был именно обыск, но она не возражала. Сейчас это казалось уже не важным.
Преподаватель быстро и сноровисто распахивал шкафы, в которых практически ничего не было, ощупывал одежду, выворачивал карманы. Из шифоньера посыпались вещи. Синяя куртка Андрея, его бежевый свитер (отец прислал из Германии), полосатая водолазка. Такие родные знакомые вещи. Талищев торопился и нервничал, но девушка даже не интересовалась, что он ищет. Мужчина переворошил ванную, кухню, перетряхнул одеяло и подушки на тахте. Потом принес из коридора коричневую сумку.
— Это Андрея. — Малика глухо сказала из своего угла. Не то чтобы она пыталась его остановить, но такая беспардонность была неприятна. Будто он грязными руками ворошил остатки ее детства.
— Знаю, — Юрий Альбертович ответил мягко и вкрадчиво, но даже не обернулся. На пол посыпались ручки, тетради — всего две, Гадетский так и не начал толком учиться. Малика судорожно и громко втянула воздух — на дне лежали шприцы и спутанный жгут, серые комки ваты и обрывки мятой бумаги, кусок бинта. Мужчина потряс над столом вывороченную сумку и швырнул ее в угол. На минуту задумался, обводя взглядом комнату. Потом подошел к трупу, снова отдернул простыню. Прощупал карманы, с трудом сунул пальцы в слегка сжатые кулаки. Малика отчетливо слышала, как стукнуло о пол уже окоченевшее тело. Наконец Талищев просунул руку под труп, повозил ею, и, спустя минуту, выдернул бумажный сверток.
— Сейчас… сейчас, — руки тряслись так, будто его бил жестокий абстинент, хотя до настоящей ломки оставалось не меньше пяти часов.
Доза лежала на столе, там, где Аминка обычно разводила. На прорезанной клеенке с линялым натюрмортом, где-то между помидором и виноградом. Маленький сверток упаковочной бумаги, заклеенный куском мозольного пластыря.
Андрей шмыгнул носом, еще одну томительную секунду простояв у окна.
Один раз он уже выкинул сверток. С перепугу. Схватил, подбежал к окну, одним рывком распахнул ссохшиеся за зиму створки и швырнул на улицу.
Конверт, наверное, еще летел, а Андрей уже мчался вниз по лестнице, чтобы через минуту искать его в палисаднике у дверей. Схватив испачканный бумажный конверт, он с такой силой сжал его в пальцах, что заболели суставы.
Но было страшно. Чертовски страшно. Даже думать особо не надо, чтобы понять — палево. Аминка попробовала, и вон она — лежит на ковре. Дешевого героина не бывает.
Хотя, может, она и не из-за этой дозы загнулась? Внутренний голос долбил где-то на границе сознания: может, совпало? пронесет? Ведь Аминка долго кололась, такое бывает. Может, может… Все может быть…
Второй раз он уже попытался высыпать его. Медленно оторвал пластырь, но так, чтобы на нем не осталось бумаги, и, в случае чего, можно было приклеить обратно. И теперь минут десять стоял у окна. И не мог.
Денег не было — доза последняя. А скоро начнет ломать. Он ведь уже чувствует: его трясет, холодно. Андрей поежился, плотнее заворачиваясь в куртку. Подумалось, что лета в этом году вообще не будет — май, а такой жуткий промозглый ветер. Он стер со лба пот и снова шмыгнул носом. Начинало мутить. И хотелось уколоться. Просто невыносимо хотелось. Две минуты — и он бы почувствовал себя самым здоровым, самым счастливым, самым удачливым человеком на свете.
